Глава 3. Малая кровь

Проснулся он не сразу. Сначала пришёл запах: кислый пот, мокрая шерсть, кровь, дешёвый спирт, дым от сырого дерева и что-то резкое, лекарственное, от чего щипало в носу. Запахи лежали друг на друге слоями, как грязные тряпки в углу казармы, и ни один не исчезал до конца. Потом пришёл звук: хриплое дыхание справа, короткий кашель где-то у входа, скрип верёвок, на которых держался брезент, и далёкий голос, ругающий кого-то за пролитую воду. Виктор открыл глаза. Над ним был низкий потолок палатки. Серый брезент провисал между кольями, и в складках темнели мокрые пятна. Где-то за стенкой палатки стучал дождь, уже не прежней стеной, а редкими тяжёлыми каплями, будто небо выдохлось за ночь и теперь добивало землю по привычке. Он лежал на койке. Не на камне. Это было первое важное наблюдение. Второе — маска всё ещё была у груди. Тепло от неё чувствовалось сквозь ткань, ровное и спокойное; не горячее, не обжигающее, а живое, слишком живое для странного предмета. Виктор не шевельнулся. Несколько секунд он просто лежал и слушал палатку: рядом кто-то сипел во сне, кто-то тихо стонал, не просыпаясь, снаружи прошёл человек; сапоги чавкнули в грязи, остановились, потом ушли дальше. Тело болело не так, как должно было болеть после удара насквозь. Не расколотое, не распоротое, не мёртвое. Боль сидела между лопатками глухим тяжёлым узлом и тянула в грудь при каждом вдохе. Её хватало, чтобы не забывать о случившемся, но не хватало, чтобы объяснить кровь на форме. Форму сняли. На нём была чистая, жёсткая рубаха, пахнущая кипячёной водой и чужими руками. Под ней, плотно прижатая к телу, лежала маска. Как она осталась там после осмотра, Виктор не знал. Он только понял, что теперь это не случайность. Маска не хотела, чтобы её нашли. И он не хотел. Эти две воли совпадали слишком легко. — Проснулся? Голос прозвучал слева. Виктор повернул голову. У соседней койки стоял человек лет сорока с небольшим, в засаленном фартуке поверх военной куртки. Волосы у него были коротко обрезаны, с проседью у висков, лицо узкое, сухое, глаза красные от недосыпа. В одной руке он держал жестяную кружку, в другой — свёрнутую тряпицу. Фельдшер. Имя пришло не сразу. Оно медленно всплыло из чужой памяти, как всплывает щепка в воде. Мейрит. — Да, — сказал Виктор. Голос оказался хриплым. Чужим. Ниже, чем он ожидал, и одновременно моложе. Мейрит поставил кружку на ящик у койки. — Пей. Не залпом. Виктор попытался подняться на локте, и спина тут же отозвалась белой короткой болью. Он замер. Мейрит смотрел без сочувствия. Не жестоко, просто устало. — Не геройствуй. Вчера уже нагеройствовался. Виктор медленно сел. Кружка была тёплой. Вода пахла железом и дымом, но он пил мелкими глотками, как велели. Горло приняло воду жадно, почти больно. — Имя? — спросил Мейрит. Виктор опустил кружку. Вопрос был простой. Слишком простой. — Кай, — сказал он после короткой паузы. — Рядовой Кай. Сто двадцать второй пехотный. Мейрит прищурился. — Фамилия? Память Кая дрогнула. В ней было село, мать, серый двор, отец, умерший от тифа. Фамилия там тоже была, но она лежала дальше, под слоем усталости и боли. — Бранов, — сказал Виктор. — Кай Бранов. Мейрит кивнул, будто отмечал что-то в голове. — Год? Виктор не понял сразу. — Что? — Тебе сколько лет? — Девятнадцать. — Кто командовал? — Сержант Дориан. — Кто был с тобой в тройке? На этот раз ответ пришёл быстро. Слишком быстро. — Йонас. Брег. Пальцы на кружке сжались сами. Брег упал в траву без крика. Йонас стоял в коридоре, и от его груди оторвали значительный кусок, пока он ещё был живым. Виктор моргнул. Мейрит заметил. — Помнишь, как выжил? — Нет. Слово вышло ровно. Почти правильно. — Совсем? Виктор посмотрел на воду в кружке. На её поверхности плавала тёмная соринка. — Обрывками. Пролом. Выстрелы. Потом шум. Кажется, взрыв. Дальше ничего. Мейрит молчал. Это молчание было хуже вопросов. — У тебя на форме была дыра, — сказал он наконец. Виктор поднял глаза. — Я видел. — Видел? — Когда пришёл в себя у руин, — сказал Виктор. — До того, как упал. Мейрит медленно вытер пальцы тряпицей. — Раны нет. — Значит, ткань разорвало об камень. — И кровью пропитало тоже об камень? Виктор ничего не ответил. Снаружи кто-то рассмеялся, коротко и зло. Смех тут же оборвался. Мейрит наклонился ближе. От него пахло спиртом, потом и старой усталостью. — Слушай сюда, Бранов. Я не штабной и не дознаватель. Мне плевать, что ты скажешь лейтенанту, если после этого не придётся собирать тебя ложкой. Но я видел твою форму. Я видел кровь. И я видел твою спину. Там синяк, да. Ушиб, да. Но не рана. А крови было столько, будто тебя проткнули насквозь. Виктор держал кружку обеими руками. — Я не помню. Это была хорошая фраза. Её можно было говорить почти на всё. Мейрит смотрел на него ещё несколько секунд. Потом выпрямился. — Удобная болезнь. Он забрал кружку, но не ушёл. — Сейчас придёт лейтенант Касс. Будет писать рапорт. Говори меньше. Если не помнишь — не помни. Если начнёшь придумывать, сам себя утопишь. Совет прозвучал грубо, но это был всё же совет. — Почему? — спросил Виктор. Мейрит усмехнулся одним углом рта. — Потому что живых оттуда достали мало. Точнее, одного. А когда из тридцати остаётся один, на него смотрят внимательно. Он отошёл к другой койке, где лежал широкоплечий солдат с перевязанной головой. Тот спал с открытым ртом, и слюна текла по щеке в щетину. Виктор снова лёг. Один из тридцати. Слова легли тяжело, но не раздавили. Чужое тело приняло их иначе, чем принял бы он сам. Где-то внутри поднялось глухое, детское, почти злое: почему я? Почему не Йонас? Почему не Брег? Виктор закрыл глаза. Не сейчас. Но чужой голос внутри не хотел слушаться. Он был не голосом даже — остатком Кая. Тёплым, испуганным, живым куском памяти, который ещё не понял, что ему больше некуда возвращаться. Через час пришёл лейтенант Касс. Виктор узнал его не по памяти Кая, а по тому, как изменилась палатка. Разговоры стали тише. Мейрит выругался меньше обычного. Кто-то попытался приподняться на койке и тут же зашипел от боли. Касс был молод. Лет двадцать семь, может, тридцать. Чистая шинель сидела на нём слишком правильно для полевого лагеря. Волосы тёмные, зачёсаны назад, лицо гладкое, почти красивое, но без мягкости. В руках он держал планшет с бумагами. За ним шёл писарь с чернильницей и складным стульчиком. Лейтенант поставил стул рядом с койкой Виктора и сел. Не поздоровался. — Рядовой Кай Бранов, сто двадцать второй пехотный полк? — Так точно. Слова вышли сами. Тело Кая знало, как отвечать офицеру. Касс посмотрел на него поверх листа. — Состояние? Виктор не сразу понял, к кому вопрос. Мейрит ответил из-за спины: — Живой. Контузия возможна. Ушиб спины, истощение, кровопотеря сомнительная. — Сомнительная? — переспросил Касс. — Кровь была. Раны нет. Перо писаря царапнуло бумагу. Касс не изменился в лице. — Оставьте нас. Мейрит посмотрел на Виктора, потом на Касса. — Если он начнёт бледнеть, зовите. — Разумеется. Мейрит ушёл не сразу, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал. Касс дождался, пока он отойдёт к дальним койкам, и только тогда повернулся к Виктору полностью. — Расскажите, что произошло в руинах. Виктор вдохнул. Медленно. Не слишком глубоко, чтобы боль не сорвала лицо. — Мы подошли к объекту после полудня. Дождь шёл с утра. Сержант Дориан разделил роту на группы. Моя тройка шла через главный пролом. — Состав тройки? — Йонас, Брег и я. Потом, когда Брег погиб, с нами пошёл Линнар из соседней группы. Касс чуть поднял взгляд. — Брег погиб до входа? — Да. Первый выстрел со стены. В шею. Писарь писал быстро. Чернила блестели на листе. — Продолжайте. — Мы вошли после гранат. Первый зал был частично зачищен. Потом нашли коридор вниз. Сержант приказал двигаться тройками. Внизу появился человек с тейгу. Касс остановил его жестом. — Вы уверены, что это был тейгу? — Нет. — Но сказали «с тейгу». Виктор выдержал паузу. — У него были кастеты. Они светились изнутри. Красным. Шингу так не выглядят. Касс впервые посмотрел на него не как на раненого, а как на источник сведений. — Опишите его. — Очень высокий. Худой. Длинные руки. Чёрная рубаха. Тёмные штаны. На шее медальон. Один зуб отсутствует справа сверху. Перо писаря снова заскребло быстрее. Касс чуть наклонил голову. — Зуб? — Я запомнил. — Почему? Виктор хотел сказать: потому что Йонаса размазало по стене, а человек улыбнулся, и в этой улыбке не хватало зуба. Но это было слишком много. — Не знаю. Касс некоторое время смотрел на него. — Что было дальше? — Он убил Йонаса. Пальцы на простыне сжались. Виктор почувствовал это уже после. — Как? Перед глазами вспыхнул коридор. Красный свет на кастетах. Первый удар. Мокрый звук. Йонас, который не успел поднять винтовку. Виктор сглотнул. — Быстро. — Мне нужен не литературный ответ, рядовой. — Ударом в грудь. Потом ещё одним. Второго я почти не видел. Касс молчал. — Линнар? — Бросился на него. Погиб сразу. — А вы? Вот оно. Виктор посмотрел на лейтенанта. Касс ждал. Не давил, не повышал голос. Просто сидел рядом, аккуратный, сухой, внимательный, как нож, положенный на стол. — Побежал, — сказал Виктор. Писарь замедлил перо. В палатке кто-то тихо кашлянул. Касс не отвернулся. — Куда? — Вглубь руин. — Почему не к своим? — Он стоял между мной и выходом. — Вы бросили оружие? Виктор вспомнил винтовку, бившую по бедру, потом пустые руки. «Малая кровь». — Не помню. — Вашу шингу не нашли. Эти слова задели сильнее, чем должны были. Кай помнил казённик. Мелкие буквы. Тёмное дерево. Вес оружия на плече. Инструктор говорил, что имя оружия стоит запомнить. — Значит, потерял, — сказал Виктор. Касс сделал едва заметную пометку. — Дальше. — Коридоры. Темнота. Я бежал. Потом, кажется, был взрыв или обвал. Очнулся снаружи. Ложь легла ровно. Почти. Касс смотрел слишком долго. — Снаружи? — У пролома. Или рядом. Плохо помню. — Люди из подмоги видели, как вы спускались со склона самостоятельно. — Значит, очнулся раньше. — Вы только что сказали, что очнулись снаружи. — Я сказал, что плохо помню. Касс откинулся на спинку складного стула. Дерево тихо скрипнуло. Виктор понял, что сказал лишнее. Не словами. Тоном. Рядовой после бойни не должен спорить с лейтенантом так спокойно. Нужно было опустить глаза, сбиться, замолчать. Он сделал это с опозданием. Касс заметил и это. — У вас была контузия, — сказал лейтенант наконец. Это прозвучало не как вопрос. — Вероятно. — Не «вероятно», рядовой. Для рапорта. Взрыв в нижнем уровне, потеря сознания, частичная потеря памяти. Состояние шока. Вы видели противника с возможным тейгу, после чего не способны восстановить последовательность событий. Верно? Виктор понял. Кассу тоже нужна была версия. Не правда — версия, которую можно положить в папку, отправить наверх и не получить обратно с вопросами, на которые никто не хотел отвечать. — Так точно, — сказал Виктор. Касс кивнул писарю. Тот записал. Несколько секунд слышалось только перо. Потом Касс спросил: — Имя «Бахар» вам знакомо? Виктор поднял глаза. Память Кая молчала. — Нет. — Подумайте. — Не знакомо. Касс постучал пальцем по краю планшета. — Высокий мужчина. Кастеты с красным свечением. Один из полевых командиров революционных отрядов на северном участке. По непроверенным сведениям, владеет неизвестным тейгу или редкой шингу. Несколько зачистных групп уже сталкивались с похожим описанием. Вы первый, кто видел его достаточно близко и остался жив. Жив. Слово опять не подошло. Оно было как чужая шинель — вроде можно надеть, но плечи не на месте. — Я не знал его имени, — сказал Виктор. — Теперь знаете. Касс поднялся. — Отдыхайте, рядовой Бранов. Вас переведут в тыловой лагерь, как только сможете стоять без помощи. До отдельного распоряжения вы не возвращаетесь в строй. Это было плохо или хорошо, Виктор не успел решить. Касс уже пошёл к выходу, но у полога остановился. — И ещё. Виктор посмотрел на него. — Если вспомните что-нибудь про нижний зал, сообщите немедленно. Пауза была короткой. Почти незаметной. — Какой зал? — спросил Виктор. Касс не улыбнулся. — Вот именно. Он вышел. Палатка снова задышала прежними звуками, но теперь они казались громче. Виктор лёг на спину. Под рубахой маска оставалась тёплой. Нижний зал. Касс не должен был знать о нём. Или должен? Может, разведка видела план. Может, кто-то из революционеров рассказал. Может, руины уже обследовали после боя. Вопросы шли один за другим, сухие и холодные. Ответов не было. Рядом зашевелился широкоплечий солдат с перевязанной головой. — Живой, значит. Виктор повернул голову. Сосед смотрел на него одним глазом; второй скрывала повязка. Лицо грубое, нос сломан давно и криво сросся, щетина густая, с проседью. Возраст — за тридцать пять. На груди лежала забинтованная рука. — Пока да, — сказал Виктор. Сосед хмыкнул. — Хороший ответ. Здесь других не держат. Он попытался почесать нос забинтованной рукой, не смог, выругался и сделал это другой. — Дрегар, — сказал он. — Седьмая лесная. До вчерашнего дня была седьмая. Теперь, может, четверть седьмой. — Кай. — Знаю. Тут все знают. Один из руин. Виктор промолчал. Дрегар не нуждался в ответе. Он говорил так, как некоторые люди дышат: шумно, неровно, но постоянно. — На тебя вчера смотреть ходили. Не прямо сюда, конечно. Мейрит их гнал. Но у входа толклись. Хотели увидеть, как выглядит человек, которого Бахар недоел. — Ты его знаешь? — Бахара? Лично нет, и пусть так дальше будет. Видел, что он оставляет. Под Вязовым бродом нашли дозор. Семь человек. Оружие при них, патроны при них, а самих будто молотами били, пока кости не устали ломаться. Потом сказали — зверь. Потом сказали — революционеры. Потом перестали говорить. Дрегар повернулся на бок и поморщился. — У нас всегда так. Если начальство не знает, что сказать, оно говорит «зверь» или «разведка ошиблась». Виктор слушал. Это было полезно. Дрегар явно был из тех, кто знал слухи, потому что собирал их не хуже, чем другие собирали сухари в карман. — А ты, значит, видел его близко, — продолжил он. — Правда, что кастеты светятся? — Правда. — Красным? — Да. Дрегар присвистнул. — Дрянь. Красное обычно плохо. Синее тоже плохо. Чёрное хуже всего. Виктор почти почувствовал, как маска под рубахой стала тяжелее. — Почему чёрное? — Потому что если светится — хоть видишь, куда бежать. А если не светится, значит, уже поздно. Он сказал это без особого смысла, грубой солдатской шуткой. Но Виктор не улыбнулся. Дрегар заметил. — Ты раньше смешливее был? Вопрос был случайный. Слишком случайный. Виктор пожал плечом и тут же пожалел: боль полоснула под лопаткой. — Не знаю. — Это как? — После контузии не до смеха. — А-а. Верно. Дрегар потерял интерес так же быстро, как нашёл. Повернулся к потолку и закрыл глаз. — Спи, руинный. Пока дают. Руинный. Слово прицепилось неприятно. К вечеру Виктор уже мог стоять. Недолго, держась за край койки, но мог. Мейрит проверил зрачки, заставил следить глазами за пальцем, потом спросил, не тошнит ли. Виктор ответил, что нет. Это было почти правдой. Потом пришёл Тельм. Виктор узнал его до того, как вспомнил имя. Память Кая отозвалась телом: лёгким напряжением в плечах и странным теплом под рёбрами. Не близкий друг. Не родной. Но свой. Из учебки. Тельм стоял у входа, держа в руках свёрток с хлебом и сушёным мясом. Ему было около двадцати. Низкий, крепкий, с широким лицом и маленьким шрамом над верхней губой, из-за которого рот казался чуть кривым. Он увидел Виктора и улыбнулся. Улыбка продержалась меньше секунды. Потом Тельм подошёл ближе. — Ну ты и выбрал место поспать. Голос был лёгкий. Глаза — нет. Виктор заставил лицо ответить чем-то похожим на усталую усмешку. — Знал бы, выбрал бы сухое. Тельм фыркнул. Он сел на край соседнего ящика и положил свёрток рядом. — Мейрит сказал, тебе можно жевать. Если не сдохнешь, спасибо скажешь мне, если сдохнешь — ему. — Передам. Тельм посмотрел на него внимательнее. — Ты какой-то другой. Вот оно. Прямо. Без подготовки. Виктор взял кусок хлеба. Пальцы двигались спокойно. — Вчера меня почти убили. — Нас всех почти убили. Но после первой вылазки я не стал смотреть на людей так, будто считаю, сколько досок уйдёт на гроб. Виктор поднял взгляд. — Я так смотрю? — Сейчас — да. Тельм говорил всё ещё легко, в его голосе читалось желание подбодрить незатейливыми шутками. Виктор откусил хлеб. Он был жёсткий, кислый, с привкусом мешковины. Жевать оказалось труднее, чем он ожидал. Тело хотело еды, но горло принимало её неохотно. — Голова пустая, — сказал он. — Мейрит говорит, контузия. — Мейрит всем говорит контузия. Ему так проще. Тельм наклонился ближе. — Пелона помнишь? Имя всплыло сразу. Инструктор по штыку. Широкие ладони. Запах лука изо рта. Бил древком по коленям, если стойка была неправильной. — Помню. — Что он говорил, когда ты уронил штык в грязь? Память Кая шевельнулась. Там было что-то смешное. Важное не само по себе, а потому что все смеялись. Что-то про руки. Про корову? Нет. Виктор медлил слишком долго, и Тельм уже видел это. — Не помню, — сказал Виктор. Лучше так. Тельм постучал пальцем по свёртку. — Он сказал: «Бранов, если бы твоя винтовка была бабой, она бы ушла к мельнику». Тельм рассмеялся, напомнив сам себе старую шутку. Воспоминание пришло после слов, запоздало, как солдат, прибежавший к построению, когда список уже прочли. Виктор попытался улыбнуться. — Теперь вспомнил. Тельм улыбнулся тоже. Но хуже, чем раньше. — А Аллу помнишь? Имя ударило неожиданно мягко. Девушка из канцелярии гарнизона. Тёмная коса. Три встречи. Бумаги в руках. Кай так и не решился заговорить. — Помню. — Врёшь. Виктор замер. Тельм смотрел почти спокойно. — Если бы помнил нормально, покраснел бы. На этот раз Виктор опустил глаза вовремя. — Может, мне выбили это место тоже. Тельм молчал. Снаружи прошли двое солдат. Один сказал что-то про лошадей. Второй ответил ругательством. Тельм развязал свёрток до конца, достал полоску мяса и протянул Виктору. — Ты правда ничего не помнишь? Вопрос стал тише. В нём уже не было проверки. Только страх. И это оказалось хуже. Виктор взял мясо. — Кусками. Брег упал. Йонас… — он остановился. — Йонаса помню. Тельм отвёл взгляд. — Его нашли. Виктор не спросил как. Тельм сам не сказал. Некоторое время они сидели молча. Потом Тельм тихо произнёс: — Ты раньше, когда врал, нос трогал. Виктор почувствовал, как внутри всё стало неподвижным. — Что? — Нос. Вот здесь. — Тельм показал на переносицу. — Пелон ещё говорил, что тебя на допрос брать одно удовольствие. Вопрос задал, смотришь на нос — и всё ясно. Виктор медленно выдохнул. Кай знал это? Нет. Вернее, знал, но не думал об этом как о знании. Такого рода вещи не лежали в памяти словами. Они жили в чужих взглядах. — Может, отучился, — сказал Виктор. Тельм посмотрел на него. Долго. Потом кивнул, будто принял ответ, хотя оба понимали, что принимать там нечего. — Может. Он поднялся. — Я зайду завтра. Если не отправят. — Спасибо за хлеб. — Не благодари. Ты мне за него должен. Это прозвучало почти по-старому. Почти. Тельм ушёл. Виктор смотрел на полог палатки ещё долго после того, как тот перестал колыхаться. Дрегар с соседней койки сказал, не открывая глаза: — Этот тебя знает. — Да. — Плохо. Виктор повернул голову. Дрегар приоткрыл один глаз. — Когда тебя знают, от тебя ждут. Когда не знают — сам расскажешь, кто ты. А свои не слушают, что говоришь. Они помнят, как ты жрёшь, как врёшь и как сапог надеваешь. От таких лучше держаться подальше. Виктор ничего не ответил. Потому что это было правдой. Ночь пришла медленно. В палатке стало тише, но не спокойнее. Больные спали плохо. Кто-то бредил. Кто-то звал мать. Один раз у входа поднялась возня, и Мейрит прошёл мимо с лампой, бурча себе под нос. Жёлтый свет скользнул по койкам, по бинтам, по лицам, на секунду зацепил грудь Виктора. Маска под рубахой осталась невидимой даже когда свет прошёл прямо по ней. Виктор лежал с открытыми глазами и пытался собрать день в порядок. Мейрит подозревал невозможное, но не знал, куда его положить. Касс знал больше, чем говорил. Дрегар был полезен, но болтлив. Тельм опасен не потому, что умён, а потому что помнит. Бахар. Красные кастеты. Нижний зал. Потерянная «Малая кровь». Каждый факт ложился на своё место, но вся картина всё равно оставалась дырявой. В центре была маска — тёплая, чёрная, молчаливая. Виктор коснулся груди поверх рубахи. Пальцы не встретили твёрдого края. Будто под тканью ничего не было. Он надавил сильнее. Тепло было. Формы — нет. Виктор убрал руку. Не сейчас. Эта мысль стала привычной слишком быстро. Под утро он уснул. Сон не пришёл провалом. Он открылся, как дверь. Дождь падал на каменный двор. Не тот дождь, что был у руин. Этот был тёплый, редкий, почти летний. Вода собиралась в швах между плитами, отражая серое небо. По краям двора поднимались стены из светлого камня. Узкие окна. Высокие крыши. Где-то далеко звонил колокол, но звук доходил глухо, как через толщу воды. На ступенях сидел человек с усталыми глазами. Тот самый. Тёмные волосы прилипли к вискам от дождя. На коленях у него лежал клинок, узкий и простой. Он точил его медленно, длинными ровными движениями. Камень шёл по стали почти без звука. Виктор стоял посреди двора. На этот раз у него было тело. Он посмотрел на руки: не свои, не Кая, какие-то промежуточные, неясные. Сон не хотел выбирать. — Кто ты? — спросил Виктор. Человек не поднял головы. Камень прошёл по стали. Раз. Другой. — Тот, кто остался. Голос был спокойный. Тот же, что на крыше. — Где я? — Там, где можно говорить. — Это маска? Человек остановил руку. На мгновение дождь стал громче. — Не только. Он поднял глаза. В них не было ни угрозы, ни жалости. Только усталость, такая глубокая, что рядом с ней человеческая боль казалась чем-то быстрым и неглубоким. — Мне нужны ответы, — сказал Виктор. Человек посмотрел на клинок, провёл пальцем по лезвию и будто остался недоволен. — Ответы приходят позже. Если доживёшь. — До чего? — До вопросов, которые стоят ответа. Виктор почувствовал раздражение. Оно было неожиданно своим. Не Кая. Его. — Ты говоришь как человек, которому нравится не отвечать. На губах незнакомца появилась слабая тень улыбки. — Нет. Как человек, который слишком часто отвечал неправильно. Он убрал точильный камень. — Тебе нужно учиться. Виктор молчал. — Иначе тебя найдут. Дождь падал между ними тонкими светлыми нитями. — Кто? Человек поднялся. Теперь Виктор увидел, что на его поясе висит не один клинок. Короткий нож. Узкая пластина металла у запястья. Простая тёмная одежда, созданная не для красоты, а для движения. — Все, — сказал он. — Те, кто ищет оружие. Те, кто боится оружия. Те, кто узнает не тебя. Последние слова легли точнее остальных. Виктор вспомнил Тельма. Нос. Алла. Пелон. — Кая можно вернуть? Человек посмотрел на него почти с сожалением. — Нет. Ответ был быстрым. Окончательным. — Почему? — Потому что Кай умер. Двор стал тише. Даже дождь будто отступил. Виктор хотел сказать, что это неправда, что тело живо, что память осталась, что имя ещё здесь. Но слова не вышли. Человек подошёл ближе. — Ты можешь научиться не выдавать себя. Можешь научиться двигаться. Слышать. Падать. Бить первым. Молчать вовремя. Этого хватит ненадолго. — А потом? — Потом понадобится решить, кто ты. Виктор усмехнулся. Сухо, почти беззвучно. — Удобно. Ты сам решил? Незнакомец посмотрел в сторону стен. На мгновение лицо его стало старше. — Нет. Это было сказано так тихо, что Виктор почти не услышал. Потом человек снова повернулся к нему. — Когда проснёшься, не тянись к груди при людях. Ты делаешь это каждый раз, когда боишься. Виктор замер. — Ты видел? — Маска видела. — У неё есть воля? Незнакомец не ответил. Он протянул Виктору клинок рукоятью вперёд. — Возьми. Виктор посмотрел на оружие. — Зачем? — Потому что вопрос «зачем» задают до боя. Во время боя берут то, что дают. Виктор взял клинок. Рукоять легла в ладонь неправильно. Слишком легко. Не винтовка. Не штык. Не то, что знало тело Кая. Незнакомец шагнул назад. — Ещё раз. — Что? — Не умирать. Он ударил быстро, без предупреждения. Виктор даже не понял, как оказался на камнях. Боль вспыхнула в плече, воздух вышибло из груди. Клинок звякнул рядом. — Вставай, — сказал человек. Виктор попытался вдохнуть. — Ты… — Вставай. Он встал. Снова удар. На этот раз Виктор увидел движение, но тело не успело. Камень ударил в спину, в глазах потемнело. — Вставай. — Я не умею. — Поэтому и падаешь. Третий удар пришёл ниже. Виктор дёрнулся, сам не зная как, и вместо груди получил по руке. Боль была настоящей. Слишком настоящей для сна. Незнакомец кивнул. — Лучше. — Как тебя зовут? — выдохнул Виктор. Человек остановился. Дождь стекал по его лицу, но он будто не чувствовал воды. — Эйдан. Имя прозвучало просто. Без торжественности. — Виктор, — сказал Виктор. Эйдан посмотрел на него внимательно. — Держись за это имя, пока можешь. Сон дрогнул. Каменный двор поплыл, дождь вытянулся в длинные прозрачные полосы, стены стали серыми, как брезент. Последнее, что Виктор услышал, был голос Эйдана: — Завтра начнём сначала. Он проснулся резко. Палатка была тусклой, утренней. Кто-то уже кашлял. Мейрит ругался у входа. Дрегар храпел, открыв рот. Виктор лежал неподвижно. Плечо болело. Не сильно. Но там, куда во сне пришёлся первый удар, под рубахой жгло свежее место. Он медленно повернул голову и посмотрел на свою руку. На коже, чуть выше локтя, темнел новый синяк. Маленький, почти незаметный. Но настоящий. Под грудью маска была тёплой. Виктор закрыл глаза. Теперь главная опасность была уже не в том, что его убьют. Главная опасность была в том, что его начнут учить выживать.