Глава 2. Купол

Глава 2 — «Купол» Темнота не была пустой. Это было первое, что он понял, и понял не так, как понимают обычные вещи, потому что у него не было ни тела, ни глаз, ни головы, которой можно понимать. Было что-то меньшее, чем всё это, и одновременно большее, и оно знало одно: вокруг не пусто. Он не знал, где находится. Не знал, как сюда попал. Не знал даже, как должен выглядеть тот, кто здесь оказался. Было ощущение длинного коридора без верха и низа, в котором не существовало ни шагов, ни направления. И были голоса — звучащие сразу со всех сторон, но не складывающиеся в слова, будто кто-то читал ему книгу на языке, которого он никогда не учил. В какой-то момент в этом коридоре появилось лицо. Мужчина лет тридцати, может, тридцати пяти, с тёмными волосами и усталыми глазами. Не молодыми и не старыми — просто усталыми, как у человека, который давно перестал ждать, что что-то изменится. Он смотрел прямо. Не приветливо и не враждебно. Так смотрят на того, кого долго ждали и наконец увидели, а теперь не знают, что с ним делать. Он ничего не сказал. Темнота забрала лицо обратно. Виктор открыл глаза. Это оказалось первым действием, которое далось ему с трудом, будто за время, пока его не было здесь, веки успели заложить камнями. Свет был мягким, красноватым, и падал откуда-то сверху. В нём медленно кружилась пыль, словно воздух в этом месте был гуще обычного. Он лежал щекой на камне. Камень был холодный и гладкий, отполированный почти до зеркальности. Щека к нему почти прилипала. Пахло пылью и кровью. Кровь была своя, он чувствовал, как что-то засохло на лице, склеив кожу с поверхностью камня. От этого ощущения он попытался шевельнуться, и тогда пришла боль. Она сидела в спине, между лопатками. Тупая, тяжёлая, будто туда вложили раскалённый кусок металла и забыли вынуть. Когда он пытался вдохнуть глубже, боль проворачивалась внутри и становилась резкой. Он лежал и пытался понять, где находится. Сверху был купол. В куполе — пролом, через который лился красноватый свет. По оттенку света он понял, что сейчас закат. Сколько закатов прошло с того, что он мог бы назвать «до», Виктор не знал, потому что «до» в его голове было пустым. Он попытался вспомнить имя. Оно было. Начиналось на «В». Он чувствовал его так, как чувствуют застрявшую во рту крошку, которую не могут достать. «В». Потом ещё что-то короткое. Виктор. Имя оказалось его. Он несколько секунд держал его в голове, как держат в ладонях что-то тёплое, проверяя, не остыло ли. Он был Виктор. Это казалось важным. Он попытался вспомнить, откуда он родом. Город. Дом. Улицу. Ничего. Какая-то размытая комната. Стол. Бумаги на столе. Но что за стол, в какой комнате и в каком городе — этого в памяти не было. Будто кто-то прошёлся по ней ластиком, оставив только самые общие очертания. Он попытался вспомнить семью. Должна же быть семья. У всех есть семья. Но её не было. Виктор лежал и смотрел в красноватый купол, пытаясь понять, должен ли испугаться сильнее. Что-то чужое внутри говорило, что должен. Но было и другое, более тихое. Оно подсказывало, что страх сейчас бесполезен. Его нужно отложить, потому что есть вещи важнее. Это не было чувством. Скорее привычкой. Привычкой человека, умеющего работать в подобных ситуациях, не теряя головы. Он не помнил, где научился этому. Просто умел. Он начал шевелиться. Медленно. Сначала одну руку. Потом вторую. Руки были чужими. Молодые. Сухие, жилистые. Под ногтями грязь. На костяшке правой руки — свежая ссадина, ярко-розовая. Виктор не помнил, откуда она взялась. Он понял, что это не его руки, и подождал паники. Паника не пришла. Вместо неё поднялось что-то тяжёлое и медленное, как тот камень в спине. Понимание, что произошло нечто огромное, и сейчас у него нет ни сил, ни времени разбираться в этом. Он посмотрел на грудь. Форма была пробита. Чуть левее центра — рваная дыра с потемневшими нитями по краям. Вся ткань вокруг пропиталась засохшей кровью. Сзади, между лопатками, ощущалось то же самое, жёсткая от крови ткань, прилипшая к коже. Это был удар, который пробил его насквозь. Виктор не помнил самого удара, но тело Кая помнило. Чужая память вспыхнула коротким ощущением — резкий толчок в грудь, невозможность вдохнуть, горячая кровь во рту. Он провёл пальцем по краю дыры. Палец скользнул внутрь, к коже. Кожа оказалась целой. Не зашитой. Не покрытой шрамом. Просто целой. Тёплой. Живой. Он смотрел на неё и не понимал. Форма подтверждала удар. Кровь подтверждала удар. Память Кая подтверждала удар. Тело — нет. Это было невозможно. Первое невозможное за сегодняшний день. Он не знал, что с этим делать. Поэтому сделал то же, что и со всем остальным: отложил. Не сейчас. Сейчас есть вещи важнее. Он сел. Медленно, опираясь руками. Голова тут же закружилась так сильно, что он едва не рухнул обратно. Перед глазами поплыло красное пятно, потом серое. Постепенно зал снова начал собираться в фокус. Он узнал это место.Не своей памятью. В голове лежало чужое знание — будто кто-то сунул туда папку с заметками и ушёл. Это был тупик. Сюда бежали. Здесь убили. Он не помнил, как бежал. Не помнил смерти. Но знал, что она произошла с тем, чьё тело сейчас принадлежало ему. Кай. Имя пришло так же, как Виктор. Из пустоты. Каю было девятнадцать. Он был деревенским мальчишкой. Его мать рано поседела. В учебке Кай боялся стрельбища больше рукопашной. Первую чужую кровь увидел только сегодня. И сегодня же вечером умер. Виктор сидел на полу и держал в голове два имени. Оба были его. И ни одно до конца. Потом он увидел маску. Она лежала у края постамента рядом с его рукой. Чёрная. Настолько чёрная, что свет не отражался от неё вовсе. Из-за этого она казалась не предметом, а дырой в воздухе, имеющей форму лица. Лица на ней не было. Ни глаз. Ни рта. Ни носа. Только гладкая плоскость с едва заметными углублениями там, где должны быть глаза. Виктор долго смотрел на неё. Потом протянул руку. Маска была тёплой. Это оказалось неожиданным. Всё вокруг было холодным — камень, воздух, его собственные руки. Маска не была. От неё исходило мягкое ровное тепло, похожее на тепло живого тела. Виктор резко отдёрнул руку. Маска не шевельнулась. Он ещё несколько секунд смотрел на неё. Потом взял. Тихая привычка внутри подсказала сделать именно это. Он сунул маску под форму, к груди. Тёплая сквозь ткань. Никто не должен её видеть. Мысль пришла сразу, без сомнений. Виктор не знал, кто такие эти «никто». Не помнил почти никого живого. Но был уверен: маску нужно спрятать. Так же уверен, как в том, что нужно подняться и идти. Он встал. Тело качнуло. Боль в спине стала острее. Несколько секунд Виктор стоял, прижавшись бедром к постаменту, чтобы не упасть. Потом сделал шаг. Тело двигалось странно. Между мыслью и движением будто возникала задержка. Руки казались длиннее, чем должны. Шаг — короче. Голова сидела на шее иначе. Он шёл и привыкал к телу на ходу. Из зала тянулся коридор, по которому Кай сюда бежал. Виктор пошёл обратно, касаясь рукой стены. Под пальцами чувствовалась шершавая резьба, но рассмотреть её в полутьме он не мог. Свет проникал только через редкие проломы в потолке. Тела начались на полпути. Первым был Линнар. Или то, что от него осталось. Виктор знал, что это Линнар, потому что память Кая подсказала. Своими глазами он видел только кровавые пятна на стене и смятую форму на полу. Он прошёл мимо. Йонас лежал дальше. С ним было хуже, его лицо уцелело. Открытый рот. Застывший взгляд. Будто Йонас хотел что-то сказать и не успел. Виктор сел рядом. Не потому что решил. Просто ноги перестали держать. Несколько минут он смотрел на лицо рыжего человека и думал о том, как странно чувствовать тёплую память о человеке, которого сам никогда не знал. Кай любил Йонаса. Не так, как любят близких. Просто по-человечески. Йонас давал ему передохнуть в учебке, когда видел, что тот выдыхается. У Йонаса была невеста. После следующего отпуска он собирался жениться. Виктор пытался понять, должен ли что-то чувствовать. Что-то было. Но слабое. Не его собственное. Эхо чужого горя. И от этого становилось неуютно. Потому что внутри него теперь жили два человека: один должен был скорбеть, а второй не умел — потому что никогда этого человека не знал. Он поднялся. Дошёл до большого зала первого этажа, где утром были дым и взрывы гранат. Теперь здесь стояла тишина. Тела лежали там, где упали. Виктор шёл между ними, стараясь не смотреть и не считать, но всё равно посчитал. Восемнадцать имперских.Ни одного революционера. Они забрали своих. Это была первая ясная мысль с момента пробуждения. Значит, бой закончился. Значит, за ним сейчас никто не вернётся. Он вышел из руин. Снаружи догорал закат. Трава была сырой после дождя. Солнце висело низко над лесом — красное, без лучей, словно размазанное по горизонту пятно крови. Ветер тянул запах мокрой земли и чего-то ещё, чему Виктор не хотел давать имя. На склоне лежали тела. Оставшиеся имперцы. Он не считал. Брег был где-то здесь. И Дориан, наверно, тоже. Виктор не помнил их лиц. Только мелочи — Брег каждые десять минут проверял подсумки. У Дориана были глаза, как у фельдшера из учебки. Память Кая была тяжёлой и тёплой одновременно. Виктор стоял у пролома и не знал, что делать дальше. Тогда он услышал далекие голоса. Они поднимались снизу, с тропы. Скрип повозок. Лошадиное ржание. Люди. Виктор шагнул вперёд и увидел между деревьев имперский флаг. Имперский вооруженный корпус двигался к заброшенным руинам на полной скорости. Лошади, подгоняемые окриками наездников гнали во весь опор. Через несколько минут они найдут тела или то, что от них осталось, всего отряда, кроме одного выжившего. Виктор посмотрел на руки. Они дрожали. Только сейчас он понял, что дрожит весь, мелко, выматывающе, будто силы уходят быстрее, чем он успевает удерживать себя на ногах. Он пошёл навстречу колонне.Тело слушалось всё хуже. Каждый шаг отдавался пустотой внутри. Мысли расползались. «Контузия. Ничего не помню». Он спустился ещё немного. Кто-то внизу заметил его и закричал. Несколько солдат помчались вверх по склону. Виктор видел лицо первого — молодое, веснушчатое, испуганное. Он попытался поднять руку. Не смог. Слабость пришла резко. Будто в теле разом оборвались последние нити, удерживающие его вертикально. Колени подогнулись. Он упал в траву. Веснушчатый солдат рухнул рядом, что-то крича остальным, но Виктор уже не разбирал слов. Он смотрел в красное вечернее небо и думал о том, что небо здесь точно такое же, как везде. Наверное, единственное одинаковое во всех мирах. Потом закрыл глаза. Тёмная палатка. Это было первое, что он увидел, когда открыл глаза снова. Низкий брезентовый потолок. Тусклый свет лампы где-то сбоку. Пахло антисептиком, потом и кровью. Рядом тяжело дышали другие раненые. Спина болела ровно и глухо, будто боль заперли внутри и не давали расползаться дальше. Его успели осмотреть, обработать раны. Виктор лежал на чём-то мягком — наверное, на койке. Простыня под ним была грубой, но чистой. Под одеждой, у груди, лежала маска. Он не сразу понял, что чувствует именно её. Сначала пришло тепло. Потом осознание. Маску не нашли. Должны были найти, пока его раздевали и перевязывали, но не нашли. Она всё ещё лежала там, где он её спрятал, будто прилипла к коже и сама решила остаться незамеченной. Это тоже было невозможно. Виктор лежал и смотрел в брезентовый потолок. Странно, но мысль о маске не пугала его. Наоборот, в ней было что-то спокойное. Маска осталась. Маска хотела остаться. Это была первая мысль, в которой он допустил, что маска может чего-то хотеть, и мысль не показалась ему странной. В голове снова висело имя. Виктор. Он повторил его про себя. Виктор. Звучало правильно. Как слово, которое давно знаешь, но не можешь вспомнить, откуда именно. Он попытался понять, кем был этот Виктор. Что-то связанное с бумагами. С людьми. С умением работать в плохих ситуациях и не терять голову. Больше ничего. Он закрыл глаза. Усталость пришла как падение. Он не сопротивлялся. Провалился в сон так быстро, что даже не успел понять, когда именно уснул. Город внизу был незнакомым. Высокие узкие дома теснились друг к другу. Красные черепичные крыши. Узкие улицы, похожие на трещины. Закат над городом был таким же, как сегодня вечером — красным, без облаков. Рядом сидел человек. Тот самый, с усталыми глазами, которого он встретил в пустом коридоре. Первый, с кем он столкнулся в этом бреду. Он сидел на самом краю крыши, свесив ноги вниз, и смотрел на город. Капюшон был откинут на спину. Одежда тёмная, простая, без украшений. Виктор сидел рядом и не знал, что делать. Хотел что-то сказать — не нашёл слов. Хотел встать и уйти — понял, что не может. Все происходящее вокруг напоминало сон. Поэтому он просто сидел рядом и смотрел вниз, на красные крыши и узкие улицы, где между тенями двигались крошечные фигурки людей. Человек молчал. Время здесь не ощущалось. Они просто сидели рядом, пока солнце медленно уходило за холмы, а крыши темнели. Когда от заката почти ничего не осталось, человек заговорил. Голову он не повернул. Голос был тихим и спокойным, будто разговор между ними продолжался уже давно. — Я ничего не понимаю. Слово прозвучало не непонятном языке, не на имперском. Но Виктор понял его сразу. Как понимают язык сна, без перевода. Ответить он не успел. Сон закончился. Виктор открыл глаза в палатке. Вокруг была темнота. Рядом тяжело дышали раненые. Лампа давно погасла, и в щелях брезента виднелось тёмно-синее ночное небо без луны. Под формой, у груди, лежала маска. Тёплая.