Часть 1 Там, где рождаются сказки

Швейцария, Люцерн. Осень 1918 года. Нейтралитет не спасает от чужого горя. Он лишь делает тебя его свидетелем. Великая война, бушевавшая за границами Швейцарии долгие четыре года, подходила к концу, оставляя после себя выжженную Европу. Процветающая альпийская республика задыхалась в тисках чужого безумия: границы были заблокированы, не хватало угля, карточки на хлеб стали новой валютой, а поезда привозили не туристов, а истощенных беженцев и раненых интернированных солдат. Страх и уныние висели в чистом горном воздухе, словно тяжелый туман. Десятилетняя Мавис Вермиллион сидела на перевёрнутом ящике в полуподвале заброшенного склада у реки Ройс. На ней было старое фланелевое платье, из которого она давно выросла, а пальцы босых ног посинели от холода. Два дня назад умерла Зера — последняя ниточка, связывавшая Мавис с понятием «семья». Мавис осталась одна на всём белом свете. Но в её больших зелёных глазах не было слёз. Там горело упрямство. Посреди подвала стояла ржавая железная бочка. В ней весело трещали щепки от каретных досок, которые Мавис таскала сюда всю неделю. Огонь отбрасывал длинные рваные тени на бетонные стены. Первая тень отделилась от дверного проёма бесшумно, словно пороховой дым. Мавис даже не вздрогнула, когда в полосу света шагнул мужчина. Он был высок, широкоплеч и грязен. Французская шинель висела на нём мешком, а на суровом, заросшем чёрной щетиной лице выделялись глаза — холодные, пустые глаза человека, который разучился спать. Преч Гэболг, дезертир из-под Вердена, беглец, за чью голову швейцарская жандармерия с радостью получила бы премию, держал руку в кармане шинели. Там у него был скрыт заряженный револьвер. — Ты слишком громко трещишь дровами, малявка, — хрипло произнёс он по-французски. — Жандармы увидят дым из отдушины. Мавис посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась. Мягко, тепло, как будто встретила старого друга. — Жандармы сейчас пьют горячий бульон в участке, господин солдат. Им не до дыма. Садись к огню. У тебя руки дрожат. Преч замер. На секунду в его голове мелькнула мысль уйти, исчезнуть в темноте набережной, но тепло от бочки манило сильнее. Он тяжело опустился на бетонный пол, не снимая руки с оружия. Не успел он согреться, как со стороны лестницы донёсся шорох, а затем — громкий, отчаянный шёпот на немецком: — Да тише ты, Варрод! Если нас поймают с этим мешком, мы до конца войны будем баланду в лагере хлебать! — Я тихо иду, Юрий! Это ты ботинками по кирпичам шуршишь! Через мгновение в подвал буквально ввалились двое подростков. Впереди шёл шестнадцатилетний Юрий Дреяр — парень с копной растрёпанных блондинистых волос и хитрыми, живыми глазами контрабандиста. Он крепко сжимал в руках мешок, из которого отчётливо пахло сушёной ромашкой и какими-то кореньями. За ним, едва переводя дух, шёл семнадцатилетний Варрод Секен. Он был выше Юрия, по-французски изящен, несмотря на поношенную одежду, а из его кармана торчал ворох каких-то увядших стеблей. Увидев огромного Преча в военной шинели, парни мгновенно застыли. Юрий резко выставил вперёд локоть, закрывая собой Варрода, а его рука скользнула к поясу, где прятался короткий нож для срезания пломб с товарных вагонов. — Оп-па… — протянул Юрий, прищурившись. — Кажется, подвал занят. Варрод, сдаём назад. Преч медленно вынул руку из кармана. На его ладони лежал револьвер. Он не целился, просто показал, что спорить с ним бесполезно. — Стоять, — коротко бросил француз. — Кто такие? — Мы просто… — начал было Варрод своим мягким голосом, но Мавис звонко хлопнула в ладоши, заставив всех троих вздрогнуть. — Мальчики, перестаньте! — воскликнула она, спрыгивая с ящика. Она подошла к Юрию и без тени страха заглянула в его мешок. — О, лекарственные травы! Вы украли их со склада Красного Креста на вокзале? Гениально. Сейчас за фунт сушёной мяты и аспирина в Мюнхене можно купить золотые часы. А ты, — она повернулась к Варроду, — ты принёс семена? Зачем они тебе осенью? Варрод смутился и почесал затылок: — Это семена альпийского хмеля и дикого плюща… Я подумал, если война закончится, земля снова должна стать красивой. Из хмеля можно варить пиво, а плющ закроет шрамы на разрушенных стенах. Юрий фыркнул, но нож убрал. В подвале повисла тяжёлая, давящая тишина. Было слышно, как на улице воет холодный октябрьский ветер, проносясь над водами озера. Каждый из них потерял в этом безумии всё. Преч — рассудок и родину. Юрий — отца и честное имя. Варрод — дом. Мавис — всех, кого любила. — Лекарственные травы, значит, — Преч не убирал руку из кармана, переводя тяжелый взгляд с Юрия на Варрода. — Красный Крест за такие фокусы сдает полиции без разговоров. Зачем рисковали, шкеты? Юрий фыркнул, усаживаясь на ящик напротив костра и бесцеремонно протягивая ладони к теплу. — Жить захочешь — не так раскорячишься, дядя. Мой отец остался под Танненбергом в четырнадцатом. Мать чахотка забрала год назад в Мюнхене. Я приехал в эту сытую Швейцарию, думал, тут медом намазано. А тут швейцарцы смотрят на нас, немцев, как на зачумленных. Работы нет. Либо ты воруешь на вокзале, либо подыхаешь с голоду под мостом. Он покосился на Варрода, который тихонько присел рядом, бережно уложив свой сверток с семенами на колени. — Этот вот полоумный вообще пешком из-под границы пришел. Французик. Его деревню артиллерия сровняла с землей. Мы три недели назад на товарной станции за один вокзальный пончик подрались. Нас чуть обходчики не повязали. Пришлось объединить усилия. Теперь вместе промышляем. Я болтаю и отвлекаю, он — тащит то, что плохо лежит. Варрод поднял глаза. В них не было злости, только бесконечная, тихая усталость. — Я не хотел воровать, — тихо, со сглаженным французским акцентом произнес он. — Но Юра прав. Моего дома больше нет. Земля там… она пахнет только гарью и железом. Там ничего не вырастет еще много лет. Я собираю семена здесь, в альпийских предгорьях. Тут почва чистая. Я верю, что когда всё закончится, людям понадобятся сады. Чтобы просто помнить, каков на вкус настоящий мир. Преч глухо и горько усмехнулся. Этот звук был похож на хруст сухих веток. — Сады? Цветы? Парень, ты дурак. Земля там пахнет трупами. Я закопал в нее половину своего взвода. Он медленно вытащил руку из кармана шинели и швырнул в костер пустую гильзу. Металл жалобно звякнул о ржавое дно бочки. — Я бежал из-под Вердена. Три недели полз по лесам, питался сырыми грибами и корнями, пока не перешел их чертову границу в горах. Меня зовут Преч. И я скажу вам правду, пацаны: там, за горами, будущего нет. Там только бесконечная мясорубка. И она никогда не остановится, потому что генералам и королям мало крови. Нас всех ждет один конец. Юрий помрачнел, уставившись на пляшущие языки пламени. Слова бывшего солдата били наотмашь, лишая последней надежды. Даже дерзкий подросток-контрабандист не знал, что возразить против этого ветерана с мертвыми глазами. Варрод лишь крепче прижал к себе семена, словно защищал их от слов Преча. В подвале воцарилась давящая, ледяная тишина. Слышно было только, как за стенами склада глухо шумит река Ройс и бьется в закрытые ставни балканский ветер. Четверо абсолютно чужих людей — беглый французский солдат, озлобленный немецкий подросток, неприкаянный сирота и маленькая девочка — сидели у одного костра, разделенные своей болью и национальностями, которые в этот самый момент убивали друг друга на фронте. Они прожили в этом подвале бок о бок почти две недели. Преч учил парней маскировке и осторожности, Юрий умудрялся добывать котелок горячей похлебки на вокзальной кухне, Варрод бережно перебирал свои травы, а Мавис… Мавис просто была рядом. Она обрабатывала раненые ноги Юрия, слушала тяжелые ночные бредни Преча, которому снились взрывы, и ни разу никого не упрекнула. Она стала тем хрупким клеем, который не давал этим поломанным парням окончательно сойти с ума. И вот, в одну из самых холодных ночей, когда надежда, казалось, окончательно иссякла, Мавис поднялась со своего ящика. Она подошла к бочке с огнём. Искры взлетали вверх, исчезая в темноте потолка, словно маленькие золотые феи. — Она закончится, — твёрдо произнесла Мавис. Её голос, тонкий и чистый, прозвучал под бетонными сводами как колокол. — Она закончится очень скоро. Месяц, может, два. И когда солдаты пойдут обратно через Швейцарию домой, им нужно будет куда-то прийти. Юрий скептически поднял бровь: — И куда же? В лагеря для интернированных? — Нет, — Мавис обернулась к ним, и её глаза сияли таким фанатичным, чистым светом, что даже суровый Преч затаил дыхание. — К нам. Мы построим паб. Здесь, в Люцерне. Юрий, ты умеешь заговаривать зубы любому контрабандисту, ты станешь лучшим барменом в Европе. Варрод, твои семена взойдут, и ты сделаешь этот паб самым уютным местом на земле, где всегда пахнет весной. Преч… ты сильный. Ты будешь защищать этот дом. Ты ведь больше не хочешь убивать, правда? Так защищай тех, кто хочет просто жить. Преч посмотрел на свои огромные, мозолистые ладони, которыми он ещё недавно сжимал винтовку. — Паб? — переспросил он. — Девочка, у нас нет ни сантима. Нас четверых швейцарская полиция арестует завтра же, если мы высунемся. — У нас есть твой револьвер для безопасности, мозги Юрия для связей, твои травы, Варрод, для начала… и мой план, — Мавис взяла обгорелую палочку и быстро начертила на пыльном полу ровный квадрат, разделив его на зоны. — Мы начнём с контрабанды. Будем возить медикаменты через границу. Юрий знает тропы, Преч прикроет спины. Мы заработаем на этом столько швейцарских франков, что выкупим эту землю. Мы построим место, где люди будут плакать от радости, а не от горя. Где не будет наций. Будет только одна большая семья. Юрий Дреяр долго смотрел на рисунок на полу, потом на Мавис, а затем вдруг звонко, заливисто рассмеялся. Это был первый смех в этом подвале за очень долгое время. — Клянусь дубом, это самое безумное, что я слышал в своей жизни! — Юрий сделал шаг вперёд и протянул руку над огнём. — Но мне нравится. Меня зовут Юрий. Если мы сдохнем в Альпах, то хотя бы весело. Француз, ты с нами? Варрод без колебаний положил свою ладонь поверх руки Юрия. — Я с вами. Я хочу увидеть, как зацветёт этот хмель. Преч Гэболг молчал долго. Он переводил взгляд с улыбающегося Юрия на серьёзного Варрода, а затем посмотрел на маленькую, босую Мавис. В его груди, где, казалось, давно выгорело всё живое, вдруг шевельнулось забытое чувство. Надежда. Бывший солдат поднялся, подошёл к подросткам и опустил свою тяжелую, шрамированную ладонь на их руки. — Если кто-то попробует разрушить этот дом… я лично закопаю его в этих горах. Мавис накрыла их ладони своими маленькими пальцами. Она счастливо зажмурилась. — Это начало нашей истории. Сказки, у которой никогда не будет конца. В этот момент на полуподвальном полу, прямо в пыли, огонь от бочки осветил начертанный Мавис знак. Она случайно провела линию чуть дальше, и квадрат превратился в странный символ — птицу с развивающимся хвостом. Птицу, которая была готова взлететь вопреки любому шторму. До конца Великой войны оставался ровно один месяц.. Ноябрь принес в Швейцарию первые настоящие метели. Горы, еще месяц назад казавшиеся далекими великанами, теперь придвинулись к Люцерну, зажав его в тиски из ледяного ветра и серого неба. Каретный склад промерзал насквозь. Дрова, которые притаскивал Варрод, были сырыми, и костер в бочке больше чадил, чем грел. Мавис кашляла каждую ночь, кутаясь в дырявую шинель Преча. Она худела на глазах, но её тетрадь, украшенная тем самым странным знаком крылатой птицы, стремительно заполнялась цифрами, стрелочками и картами. — Всё готово, — тихо сказала она одним утром, когда они вчетвером делили последнюю банку соленых огурцов и черствый сухарь. Её зеленые глаза блестели от легкой лихорадки, но взгляд был твердым. — Немецкая армия отступает по всему фронту. В лагерях для интернированных в Андерматте хаос. Лекарств нет, тиф на пороге. Юрий, твои люди на товарной станции подтвердили, что Красный Крест получил партию ампул с морфием и хинином? Юрий, очищавший ножом кору с ветки, кивнул. Его лицо за эти две недели осунулось, исчезла детская округлость щек, проступили жесткие скулы. — Подтвердили. Два ящика. Охрана — два ленивых швейцарских резервиста, которые больше думают о теплом фондю, чем о дежурстве. Но украсть — это полдела, Мавис. Как мы переправим это через перевал? Там сейчас пурга. Нас либо лавина накроет, либо пограничный патруль расстреляет. Швейцарцы не шутят, когда дело касается контрабанды в военное время. — Для этого у нас есть Преч, — Мавис повернулась к бывшему солдату. Преч сидел в углу, методично чистя свой револьвер куском засаленной ветоши. Он не смотрел на детей, но ловил каждое слово. После двух недель сытой — пусть и скудной — жизни в подвале, в его движения вернулась былая военная выправка. Пустота в глазах сменилась глухой, затаенной решимостью. — Перевал Сен-Готард закрыт для гражданских, — хрипло произнес Преч. — Но есть старая тропа контрабандистов через ущелье Шёлленен. Мой дед возил по ней табак еще до того, как французы и немцы сошли с ума. Пройти можно. Но если девчонка пойдет с нами — мы трупы. Она замерзнет на первой тысяче метров. — Я пойду, — Мавис упрямо сжала губы. — Без меня вы не договоритесь с покупателем. Вы — беглый французский дезертир и немецкий оборванец. Кто в здравом уме отдаст вам золото? На той стороне, в приграничном немецком городке, сидит доктор Вагнер. Он знает моих родителей. Он поверит только мне. Варрод, до этого молча перебиравший сухую ромашку, поднял голову: — Я найду для неё теплые вещи. На вокзале в вагонах с беженцами иногда оставляют одеяла. Я добуду. И я пойду впереди — я умею читать следы на снегу. Если пойдет лавина, я замечу. Юрий посмотрел на Варрода, затем на Мавис, и, тяжело вздохнув, с силой вогнал нож в деревянный ящик. — Безумие. Чистой воды безумие. Ну ладно, по коням. Дело делаем сегодня ночью. Вокзальный склад Красного Креста они взяли без единого выстрела. Преч просто бесшумно возник за спинами замерзших швейцарских часовых, и двух ударов рукоятью револьвера хватило, чтобы те уснули в сугробе. Юрий и Варрод за пару минут вскрыли замок на товарном вагоне и вытащили заветные деревянные ящики с красными крестами на боках. А через три часа начался настоящий ад. Альпы встретили их ледяным шквалом, который бил в лицо миллионами маленьких ледяных игл. Тропа, сужавшаяся до полуметра, вела над черной, ревущей бездной ущелья. Снег доходил Юрию до колен, а маленькая Мавис и вовсе проваливалась по пояс. Преч, шедший сзади с тяжелым ящиком на плече, в конце концов просто подхватил девочку свободной рукой и прижал к своей груди, укрыв полами шинели. — Не спать, малявка! — рычал он в темноту, едва различая спину идущего впереди Юрия. — Только попробуй уснуть — выкину в пропасть! — Я не сплю… — шептала Мавис, хотя её губы уже посинели, а пальцев ног она не чувствовала вовсе. — Я считаю… Одна ампула хинина — это три франка. Один франк — это две буханки хлеба. Нам нужно три тысячи франков на первый взнос за каретную мастерскую… Вдруг Варрод, шедший первым, резко остановился и поднял руку. Юрий едва не налетел на него со своим ящиком. — Что там? — выдохнул Юрий, тяжело дыша. На его ресницах и бровях застыли ледяные корки. — Патруль, — одними губами ответил Варрод. Впереди, сквозь пелену снегопада, замелькали желтые огоньки керосиновых ламп. Раздался лай собак — швейцарские пограничники обходили перевал с овчарками. Ловушка. Назад пути не было — там тропа превратилась в ледяной каток. Справа — отвесная скала, слева — обрыв. — Проклятье, — сквозь зубы процедил Преч, опуская Мавис на снег и доставая револьвер. Его палец лег на спусковой крючок. — Придется принять бой. Юра, забирай девчонку и уходи по склону вниз. Я задержу их. — Ты рехнулся? — Юрий перехватил поудобнее железный лом, который тащил с вокзала. — Их там человек пять, и они с винтовками! Они сделают из тебя решето! Собачий лай становился всё ближе. Пограничники явно почуяли чужаков. Еще минута — и лучи фонарей выхватят их фигуры из темноты. Мавис, едва удерживаясь на ногах от слабости, посмотрела на скалу над их головами. Там, нависая огромным карнизом, лежал тяжелый, готовый сорваться пласт свежего снега. — Не надо стрелять, — её голос прозвучал удивительно спокойно посреди воя бури. Она повернулась к Варроду. — Варрод. У тебя остались те тяжелые железные колья, которые ты взял для крепления палатки? — Да, три штуки в мешке… — не понял парень. — Преч, Юрий, помогите ему, — Мавис указала пальцем на трещину в основании скального карниза. — Вбейте колья туда. Быстро. С силой. Преч мгновенно понял замысел девочки. Опыт окопной войны подсказал ему: тяжелый удар по ключевой точке вызовет обвал. Варрод выхватил колья, Юрий приставил их к трещине, а Преч, используя всю свою огромную силу, нанес три сокрушительных удара обухом тяжелого топора, который таскал для заготовки дров. Звук ударов потонул в реве ветра. Хруст. Сначала это был едва слышный звук, похожий на треск ломающегося стекла. А затем вся скала над ними содрогнулась. Огромная масса снега и льда сорвалась с карниза и с грохотом ухнула вниз — но не на них, а чуть впереди, перерезая тропу и обрушиваясь прямо на пути пограничного патруля. Крики людей и лай собак мгновенно заглушил мощный гул лавины. Оползень полностью заблокировал ущелье, отрезав патруль от контрабандистов стеной из трехметрового спрессованного снега. — Бежим! Пока воздух не кончился! — крикнул Юрий. Они рванулись вперед по самому краю обрыва, огибая место завала. Ноги скользили, легкие горели от ледяного воздуха, но страха больше не было. Был только сумасшедший, чистый адреналин. Через два часа, когда рассвет едва окрасил пики Альп в нежно-розовый цвет, они спустились к полуразрушенной часовне на немецкой стороне. Их ждали. Доктор Вагнер, пожилой мужчина с грустными глазами, не задавал лишних вопросов. Увидев ящики с морфием и хинином, он молча открыл старый кожаный саквояж. Вместо обесценивающихся бумажных марок, которые в Германии 1918 года уже ничего не стоили, он достал то, что Мавис требовала в своем письме. Тяжелый холщовый мешочек. Юрий развязал шнурок и высыпал содержимое на старый алтарь часовни. На серый камень с тихим, благородным звоном покатились золотые монеты — швейцарские франки, старые французские луидоры и английские соверены. Настоящее, чистое золото, которое не теряло в цене, даже когда рушились империи. Варрод обессиленно опустился на колени, глядя на этот блеск, и впервые за долгое время на его лице появилась слабая улыбка. Юрий запустил руку в кучу монет, смеясь от безумного облегчения. Преч стоял у входа, прислонившись к дверному косяку, и смотрел на Мавис. Девочка сидела на ступеньке, её маленькие босые ноги были бережно замотаны в шерстяные обноски, а на бледных щеках играл румянец. Она смотрела на золото, но видела не монеты. Она видела дубовые столы. Видела сверкающие стеклянные бокалы, в которые Юрий будет наливать пенный эль. Видела зеленый плющ Варрода, обвивающий уютные стены. Видела людей, которые будут смеяться и петь, забыв о том, что еще вчера они были врагами. — Этого хватит, — тихо сказала Мавис, поднимая одну золотую монетку и подставляя её под первый луч альпийского солнца. — Хватит, чтобы выкупить мастерскую. Наш дом будет построен. До конца Великой войны оставалось ровно три дня. Но в этой маленькой заброшенной часовне среди снегов война уже была завершена. Потому что здесь родилось то, что было сильнее любого оружия — их первая общая победа. Их Хвост Феи.