Часть 2 Из руин — в легенду

Двадцать третьего ноября 1918 года Мавис Вермиллион официально выложила на стол нотариуса в Люцерне холщовый мешок, набитый золотыми соверенами и луидорами. Старая каретная мастерская у подножия холма, с прогнившей крышей и пахнущими дегтем стенами, наконец перешла в собственность их маленькой общины. Но купить стены было мало. Нужно было заставить эти стены ожить и, главное, узаконить их существование перед строгим швейцарским законом.

Настоящие имена в фальшивых бланках

Швейцария не трогала чужие границы, но внутри страны вела строгий учет. Для чиновников Люцерна их четверка выглядела подозрительно: Преч Гэболг — высокий мужчина с явным военным прошлым и французским выговором, Юрий Дреяр и Варрод Секен — подростки без документов и опекунов, и десятилетняя сирота Мавис Вермиллион. Любая официальная проверка швейцарской жандармерии отправила бы Преча в лагерь для интернированных, а детей — в государственные приюты. Здесь в игру вступил Юрий Дреяр. Используя свои старые связи среди привокзальных контрабандистов и скупщиков краденого, он за тридцать золотых франков добыл четыре чистых бланка швейцарских паспортов, украденных из канцелярии кантона Базель, а также настоящие архивные штампы. Мавис, чья память была феноменальной, лично заполняла эти документы при свете единственной свечи в их подвале. Она не стала выдумывать фальшивые имена. Она знала: если ложь вскроется, их уничтожат. Вместо этого она вписала в официальные бланки их настоящие имена — Мавис Вермиллион, Преч Гэболг, Юрий Дреяр и Варрод Секен, но ювелирно подделала штампы регистрации. Преча она вписала как уроженца франкоязычного кантона Вале (что объясняло его французский язык), Юрия — как швейцарца с немецкими корнями из Шаффхаузена, а себя и Варрода оформила как законных совладельцев недвижимости под опекой старших. Когда через неделю местный инспектор жандармерии пришел проверить, кто выкупил старую каретную мастерскую, Преч Гэболг молча протянул ему безупречный паспорт на свое настоящее имя. А Юрий Дреяр, сияя улыбкой, ненавязчиво пододвинул по столу бутылку хорошего французского коньяка. Чиновник поставил галочку в реестре. Отныне они существовали для закона официально. Строительство началось в январе 1919 года, в самый разгар суровых альпийских холодов. Денег на наемных рабочих после покупки земли и взяток не осталось — золото таяло на глазах. Всё пришлось делать своими руками. Мавис сидела в самом теплом углу мастерской, укутавшись в шерстяную шаль, и на обрывках старых газет чертила детальный план будущего зала. Она рассчитывала всё с точностью до сантиметра: от шага стропил на крыше до высоты барной стойки, чтобы за ней было одинаково удобно стоять и Юрию, и уставшим рабочим после смены. Вся тяжелая физическая работа легла на мужчин. Преч Гэболг, привыкший в окопах таскать тяжелые бревна под артиллерийским обстрелом, стал живым подъемным краном. Он в одиночку ворочал дубовые балки, очищал стены от столетнего дегтя и заново перебирал каменный фундамент мастерской. Руки бывшего солдата были покрыты коркой из мозолей и запекшейся крови, но он работал с глухой, затаенной радостью. Впервые в жизни он строил, а не разрушал. Варрод Секен проявил неожиданный талант плотника. Оказалось, его пальцы чувствовали структуру дерева так же хорошо, как землю. Он часами выстругивал массивные столы из местной лиственницы, подгонял друг к другу половые доски так, чтобы они никогда не скрипели, и собирал из старых винных бочек первый каркас для барной стойки. Юрий Дреяр отвечал за доставку материалов. Пользуясь своими знакомствами среди железнодорожников, он доставал дефицитный цемент, черепицу и медь буквально из-под земли. Он договаривался с местными лесорубами, выменивая оставшиеся от контрабанды медикаменты на первосортный альпийский дуб. Они замерзали, ругались до хрипоты, Юрий пару раз со злости швырял в Преча топор после тяжелого спора о ширине дверного проема, но к маю 1919 года здание было полностью перестроено. Оно пахло свежей стружкой, сосновой смолой и новой жизнью. Лето хмеля и солода Июнь и июль ушли на создание внутреннего уюта и варку первого пива. Варрод Секен исчезал в горах на целые дни и возвращался с охапками дикого плюща и горного хмеля. Он высадил их вдоль фасада, и к середине лета серое деревянное здание покрылось сочной, живой зеленью. Плющ мягко обвил оконные рамы, превращая бывшую мастерскую в уютный сказочный домик. В подвале Преч и Юрий установили три огромных медных чана, купленных по дешевке на закрывшейся мануфактуре. Рецепт первого эля Варрод доработал сам, добавив в него горные травы и немного швейцарского меда. Первую партию они попробовали в середине июля. Юрий Дреяр, сделав первый глоток прямо из чана, закричал на весь подвал: «Это же не пиво, это золото! Мы завоюем этот город!» 2 августа 1919 года. Открытие День выдался жарким. Солнце заливало Люцерн, отражаясь от зеркальной глади озера. На окраине города, над дверью свежевыкрашенного здания, легонько покачивалась на ветру дубовая вывеска с вырезанным знаком крылатой птицы. «Fairy Tail» — гласили аккуратные буквы, которые лично вывела Мавис. Они открыли деревянные двери ровно в полдень. Юрий Дреяр встал за стойку в чистой белой рубашке, с зачесанными назад темными волосами, сияя своей самой харизматичной и открытой улыбкой. Преч Гэболг занял пост у дверей в роли солидного швейцарского вышибалы — в строгом жилете, но с неизменным внимательным взглядом бойца. Варрод Секен расставлял на столах тяжелые глиняные кружки, а Мавис Вермиллион сидела на верхней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж, и счастливо болтала босыми ногами. Первыми зашли рабочие с железной дороги, привлеченные запахом свежего солода и жареных колбасок, которые Мавис умудрилась выменять у местных фермеров. За ними заглянули несколько уставших интернированных французских солдат, тоскующих по дому. Когда первая кружка эля с глухим стуком ударилась о дубовый стол, и в зале раздался дружный, громкий смех, Юрий переглянулся с Пречем. Бывший дезертир едва заметно улыбнулся углами губ и согласно кивнул. Простой паб, построенный на вере и общем спасении, сделал свой первый вдох. Они еще не знали, сколько испытаний ждет их впереди, но второго августа 1919 года они просто праздновали то, что они выжили. Сказка началась под своими настоящими именами. Двадцатые и тридцатые годы пролетели для «Хвоста Феи» как один долгий, залитый солнцем швейцарский полдень. Паб на окраине Люцерна разросся, обзавелся уютным трехэтажным отелем из альпийской лиственницы и стал местом, где всегда звенела музыка. Под тяжелыми дубовыми балками, которые когда-то ворочал Преч Гэболг, теперь танцевали джаз, пили лучший в кантоне эль и спорили о литературе. Но счастье, как и швейцарское лето, не могло длиться вечно. Воздух Европы снова начал остывать. Смена эпох происходила мягко, почти незаметно в деталях, но неумолимо. Сначала в залах паба стало меньше французских и немецких туристов — границы начали стягиваться, словно невидимые тиски. Затем на смену беззаботным песням за барную стойку пришли приглушенные, тревожные разговоры. Юрий Дреяр, чей голос за эти годы стал басовитее и увереннее, всё чаще хмурился, протирая бокалы и вслушиваясь в радиосводки. В 1938 году в жизни Юрия случилось то, что окончательно заставило его пустить корни в этой земле — он женился. Его избранницей стала Рита, местная девушка со светлыми волосами и смехом, который напоминал Юрию о лучших днях их юности. На их свадьбе в пабе гулял весь Люцерн. Варрод Секен украсил зал редкими белыми розами, которые умудрился вырастить в своем саду, Преч Гэболг выпил за здоровье молодых свою традиционную молчаливую чарку, а Мавис Вермиллион, казалось, светилась от чистого, материнского счастья, глядя на то, как её «первая семья» обретает продолжение. Но свадьба Юрия совпала с моментом, когда мир за стенами их дома окончательно покатился в пропасть. Навстречу старой, едва забытой войне, шла новая. Еще более страшная. К 1940 году Швейцария оказалась в идеальной, смертоносной ловушке. Карта Европы окрасилась в цвета Третьего рейха, и альпийская республика превратилась в крошечный остров, со всех сторон окруженный войсками Оси. Нейтралитет, о котором так пеклось правительство в Берне, теперь приходилось удерживать силой оружия. В «Хвосте Феи» наступили темные времена. Из-за блокады и карточной системы солод и хмель стали дефицитом, и Варроду приходилось совершать настоящие чудеса, чтобы их пивоварня не закрылась. Отель над пабом опустел — вместо туристов там теперь горели тусклые лампы, а окна пришлось заклеить крест-накрест бумажными полосами на случай светомаскировки. Война напоминала о себе каждую ночь. Мирное небо над Люцерном разорвали звуки чужих моторов. — Воздушная тревога! — этот крик Юрия теперь поднимал обитателей паба посреди ночи чаще, чем им хотелось бы. Швейцарские Военно-воздушные силы и зенитная артиллерия работали на пределе. Немецкие Люфтваффе регулярно нарушали воздушное пространство страны, срезая путь, и швейцарцы без колебаний открывали огонь. Преч Гэболг часами стоял на балконе отеля, глядя на темные силуэты гор, где небо расчерчивали трассирующие снаряды. Ему, старому солдату, было тяжело видеть, как швейцарские летчики сбивают немецкие самолеты прямо над их головами и принудительно сажают на приграничные аэродромы подбитые бомбардировщики союзников — американцев и британцев, чьи экипажи смотрели на швейцарские Альпы как на единственный шанс выжить. Но нейтралитет не защищал от ошибок. В плохую видимость, из-за навигационных сбоев авиация союзников, целившаяся в немецкие заводы, раз за разом роняла смертоносный груз на швейцарские города. Когда пришла весть о том, что бомбы упали на Базель, Шаффхаузен и Цюрих, в пабе воцарилась гробовая тишина. Юрий Дреяр сжал кулаки так, что побелели пальцы — Шаффхаузен был городом его предков. Война, от которой они бежали в 1918-м, снова пришла за ними. Каждый день паб жил под угрозой вторжения. Нацистская Германия уже разработала план нападения — операцию «Танненбаум». Немецкие дивизии стояли у границ, готовые раздавить маленькую страну. Швейцария ответила стратегией «Национального редута»: армия была готова взорвать все мосты и тоннели в Альпах и уйти драться в неприступные горные крепости. — Если они сунутся, мы превратим эти скалы в их могилы, — глухо говорил Преч, чистя свой старый револьвер, к которому Юрий чудом достал новые патроны. Чтобы избежать резни, правительству приходилось идти на тяжелые, унизительные экономические уступки — торговать с Германией, пропускать их поезда. Это было время компромиссов с совестью, и это ранило Мавис больше всего. Через Люцерн потянулись десятки тысяч беженцев. Паб «Хвост Феи» снова, как и двадцать лет назад, стал тайным убежищем. На первом этаже, за закрытыми ставнями, Варрод и Мавис наливали горячий суп еврейским семьям, бежавшим из оккупированной Франции, и французским солдатам, пробиравшимся через границу. Но они видели и другую, страшную сторону: когда швейцарские пограничники, подчиняясь жестким приказам из Берна, закрывали границы перед некоторыми группами беженцев, отправляя их обратно в лапы Оси. В такие ночи Мавис плакала в своей комнате, а Преч и Юрий уходили на вокзал, чтобы втихаря, подкупая охрану, вытаскивать людей из товарных вагонов. Посреди этого кошмара, страха вторжения и рева сирен, в марте 1944 года в тихом крыле отеля раздался тонкий, пронзительный детский плач. Юрий Дреяр стоял в коридоре, прислонившись лбом к прохладной деревянной стене. Его трясло так, как не трясло на заснеженном перевале Сен-Готард под прицелом пограничников. Когда дверь открылась, и повитуха кивнула ему, Юрий вошел в комнату на ватных ногах. Рита, изможденная, но счастливая, держала на руках маленький сверток. У мальчика, едва открывшего глаза, на голове уже виднелся пушок светлых волос — точно таких же, какие были у самого Юрия в детстве, до того, как они потемнели от грязи и копоти вокзалов. Юрий осторожно взял сына на руки. В этот момент за окном паба где-то далеко в горах снова глухо ухнула зенитка, напоминая, что мир вокруг всё еще объят огнем. Но здесь, под крышей «Хвоста Феи», время словно остановилось. — Макаров, — тихо произнес Юрий, баюкая младенца. — Мы назовем его Макаров. В честь мира, который мы обязательно вернем. Мавис, стоявшая у порога, подошла ближе и коснулась крошечной ручки новорожденного Дреяра. Она посмотрела на Юрия, на Преча и Варрода, застывших в дверях с суровыми, но просветлевшими лицами. Паб выстоял в первую войну. Он задыхался, но держался во вторую. И теперь у этой деревянной крепости появилось будущее — маленький блондин, которому суждено было продолжить их сказку, когда над Альпами наконец-то рассеется пороховой дым.