Часть 4 Дыхание гор и новое пламя

С появлением Лаксуса в старых стенах «Хвоста Феи» словно включили скрытый генератор. Маленький, бледный мальчик, который поначалу пугался каждого шороха и заходился в удушливом кашле, стал для Макарова Дреяра тем самым спасительным кругом, который не дал ему окончательно пойти на дно. Заботы окружили старого мастера со всех сторон: нужно было по часам давать внуку дорогие швейцарские лекарства, которые лично привозила Полюшка, варить легкие бульоны и, главное, возвращать ребенку веру в то, что его не бросят. Макаров снова начал улыбаться. Его глаза, потухшие за пять лет одиночества, засияли прежним, упрямым огнем. Вместе с хозяином оживал и паб. Заколоченные окна отеля пока оставались в темноте, но первый этаж заведение больше не покидала жизнь. Макао, верный помощник Макарова, поначалу искренне радовался, что шеф пришел в себя. Но вскоре поток посетителей — старых завсегдатаев и заглянувших на огонек студентов — стал стремительно расти. Макао, разрываясь между кухней, уборкой и барной стойкой, начал буквально падать от усталости. — Макаров, я, конечно, двужильный, но скоро просто усну лицом в тарелке с рагу, — тяжело дыша, произнес Макао, вытирая пот со лба после очередной вечерней засады. — Нам нужны руки. Срочно. Понимая, что нет особо кандидатов, Макао привел в паб своего старого приятеля — Вакабу. Вакаба был полной противоположностью собранного Макао: вечно с дымящейся сигаретой в зубах, расслабленный, обожающий травить байки и флиртовать с молодыми студентками за стойкой. С его приходом в зале стало чуть легче и значительно веселее. Вакаба шутя разносил заказы, Макао жарил колбаски, а Макаров мог спокойно сидеть наверху у кроватки засыпающего Лаксуса. Но этого всё равно было мало. Полноценная вакансия главного бармена — человека, который станет лицом заведения, пока Макаров занят внуком — по-прежнему висела на дубовой двери паба, написанная аккуратным почерком на пожелтевшем листе бумаги. Пока однажды на пороге не появился он. Это случилось в обычный дождливый четверг. Дверь паба открылась с таким грохотом, будто её вынесло шквальным альпийским ветром. В зал вошел тридцативосьмилетний мужчина, чья фигура заняла едва ли не весь дверной проем. Гилдартс Клайв. Австралиец по происхождению, он приехал в Швейцарию много лет назад, влюбился в эти суровые горы и остался здесь навсегда, превратившись в настоящего человека-скалу. На нем был тяжелый, видавший виды плащ, покрытый каплями дождя, из-под которого виднелись мощные плечи. Густая рыже-русая щетина обрамляла волевое лицо, а такие же густые, слегка растрепанные волосы довершали образ дикого горца. Излучаемая им энергетика была настолько мощной, что Вакаба за стойкой невольно выронил сигарету. Гилдартс окинул взглядом полупустой зал, задерживая взор на вывеске с крылатой птицей, затем подошел к стойке, швырнул на нее промокший рюкзак и своим громовым, но удивительно добродушным басом произнес: — Слышал, вам нужен тот, кто умеет наводить здесь порядок и держать удар. Наливайте эль, швейцарцы. Я ваш новый бармен. Макаров, спустившийся на шум из жилого крыла, сначала отнесся к огромному иностранцу с подозрением. Но Гилдартсу хватило ровно двух дней, чтобы развеять любые сомнения и стать живой легендой «Хвоста Феи». Он оказался феноменальным, прирожденным кризис-менеджером. Гилдартс умел решать любые проблемы паба одним взглядом или парой слов. Если в зале назревала пьяная драка между местными рабочими и заносчивыми студентами, Гилдартс просто молча выходил из-за стойки, скрестив мощные руки на груди. Его сурового вида и тяжелого взгляда хватало, чтобы самые буйные посетители мгновенно трезвели, извинялись и тихо допивали свое пиво. При этом он обладал невероятным обаянием: через неделю половина Люцерна приходила в паб только ради того, чтобы послушать, как этот австралийский великан со смехом рассказывает истории о своих путешествиях. Но Гилдартс не был бы собой, если бы согласился сидеть на одном месте. Натура вольного охотника и бродяги требовала свободы. Очень скоро они с Макаровым заключили особое, негласное соглашение. Гилдартс стал барменом-призраком. Раз в полгода он внезапно исчезал — закидывал за спину рюкзак, брал свое любимое охотничье ружье и уезжал глубоко в дикие, непролазные швейцарские горы. Охота для него была не средством выживания, а чистым развлечением, возможностью остаться один на один со стихией и проверить себя на прочность. Его могло не быть месяцами. А потом, когда Макао и Вакаба уже начинали по нему скучать, дверь паба снова с грохотом распахивалась. Гилдартс Клайв возвращался — загорелый, обветренный, с новой порцией шрамов и трофеев. Первым делом он подхватывал на руки подбежавшего Лаксуса, с хохотом подбрасывая его к самому потолку (мальчик обожал этого шумного дядю-великана и совершенно переставал кашлять в его присутствии), а затем заявлял: — Макаров, кати сюда бочку! Я не пил нормального эля три месяца! Он в одиночку мог приговорить целую бочку фирменного пива Варрода за вечер, травить байки до самого рассвета, переворачивать паб вверх дном своим заразительным смехом, а на следующий день как ни в чем не бывало вставать за стойку и снова виртуозно управлять делами заведения. «Хвост Феи» окончательно закрепил за собой статус самого необычного места в кантоне. Здесь был мудрый, восстающий из пепла Макаров, строгая, но преданная Полюшка, работяги Макао и Вакаба, подрастающий маленький наследник Лаксус и безумная, неукротимая сила в лице Гилдартса. Жизнь била ключом, и тучи, оставленные Иваном, медленно, но верно рассеивались над их крышей. К 2010 году жизнь в «Хвосте Феи» окончательно вошла в свое особое, сумасшедшее, но удивительно уютное русло. Паб превратился в одну большую, пускай и немного странную семью, где личные жизни героев переплелись с историей заведения. Макао и Вакаба, за эти годы ставшие незаменимой опорой паба, наконец-то остепенились. Оба нашли свое семейное счастье и женились, что добавило их холостяцкому тандему солидности (хотя Вакаба по-прежнему умудрялся незаметно стрелять сигареты у студентов на заднем дворе). А в 2010 году у Макао случилось самое главное событие в жизни — у него родился сын, которого назвали Ромео. Мальчик рос настоящей мини-копией своего отца: также вороного крыла вихры, тот же пытливый взгляд и привычка во всем подражать Макао. Маленький Ромео в мягких ползунках часто сидел в манеже прямо за барной стойкой, угукая под звон пивных кружек и одобрительный гул завсегдатаев. Девятилетний Лаксус к этому времени превратился в смышленого, крепкого и удивительно доброго мальчишку. Швейцарский горный воздух, забота Полюшки и постоянные тренировки сделали свое дело — от былой хрупкости и болезненности не осталось и следа. Лаксус совершенно не походил на своего отца Ивана. В нем не было ни капли эгоизма или заносчивости. Он рос честным парнем, который искренне любил деда и всегда крутился рядом, стараясь помочь. Однако Макаров на всю жизнь запомнил те суровые, хлесткие слова, которые Полюшка высказала ему в ночь приезда Ивана. Старый мастер извлек тяжелый урок из своих прошлых ошибок. Он безумно, всем сердцем любил этого золотоволосого мальчишку, но больше не позволял себе слепой, расслабляющей мягкости. Будни в «Хвосте Феи» напоминали четко отлаженный, хотя со стороны и хаотичный механизм. Обычный день начинался рано утром, задолго до открытия. Макаров и Лаксус спускались в пустой, пахнущий деревом и остывшим воском зал. Лаксус, закинув за спину школьный рюкзак, послушно садился за дальний дубовый стол, чтобы сделать уроки до начала занятий. Макаров в это время проверял чистоту столов. Если дед замечал, что Лаксус схалтурил, убираясь накануне вечером, поблажек не было. — Лаксус, подойди-ка, — строго, но спокойно звал Макаров, указывая пальцем на дальний угол за камином. — Что я говорил про пыль на плинтусах? Каждый угол должен дышать уважением к гостю. Марш за тряпкой. Школу никто не отменял, но и обязанности дома — тоже. — Да, дедушка, — без тени обиды или капризов отвечал мальчик, тут же отправляясь исправлять недочет. Лаксус понимал: дед строг, потому что учит его быть мужчиной, на которого можно положиться. К полудню паб открывался, и зал наполнялся привычным шумом. Приходил Макао, гордо катя перед собой коляску с маленьким Ромео, а следом вваливался Вакаба, на ходу поправляя фартук. Лаксус, вернувшись из школы, часто заменял няньку для Ромео. Девятилетний Дреяр с поразительным терпением и добротой возился с малышом, показывал ему деревянные игрушки, которые когда-то вырезал Варрод, и следил, чтобы тот не потащил в рот ничего лишнего. Макао, глядя на эту картину из-за плиты, лишь с благодарностью улыбался. Два раза в неделю, точно по расписанию, в пабе раздавался стук тяжелых медицинских каблуков. Это означало, что пришла Полюшка. Она до сих пор работала старшей медсестрой в клинике Люцерна и держала под контролем здоровье всей округи. — Ну-ка, блондин, иди сюда, — ворчала она, вылавливая Лаксуса из-за стола. — Дыши. Глубже. Не кашляешь? Слава богу. Макаров! Ты чем ребенка кормишь? Почему на щеках румянца мало? Опять свои сосиски ему подсовываешь? Ему нужны свежие овощи из огорода Варрода(и да он еще жив)! Полюшка могла отчитывать Макарова часами, но Лаксус лишь улыбался, зная, что за этим строгим голосом скрывается женщина, которая буквально вытащила его из лап хронической астмы. Мальчик подбегал к ней, крепко обнимал за талию, и суровое лицо Полюшки на мгновение смягчалось, а рука в медицинской перчатке ласково гладила его по светлым волосам. А каждые полгода будни паба взрывались настоящим праздником. Это происходило, когда на пороге внезапно возникал Гилдартс Клайв, вернувшийся со своих охотничьих вылазок в Альпы. — Лаксус! Ромео! А ну-ка, мелюзга, лови! — гремел его бас на весь Люцерн. Гилдартс подхватывал Лаксуса, который к девяти годам уже прилично весил, и легко, одной рукой, поднимал его к самому потолку под восторженный хохот мальчика. Для Лаксуса Гилдартс был воплощением настоящей мужской силы и свободы. Австралиец часами сидел с мальчиком, обучая его собирать палатку, читать следы животных по картам и разводить костер с одной спички. Эти уроки мужества от Гилдартса идеально дополняли строгое, но любящее воспитание Макарова. По вечерам, когда Ромео засыпал на руках у Макао, а Лаксус отправлялся спать в свою комнату на втором этаже, Макаров оставался у камина один. Он поднимал глаза к потолку, прислушиваясь к тихому дыханию внука, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Да, Иван оставил глубокую рану. Да, отель пока стоял закрытым, и паб держался трудом нескольких преданных людей. Но глядя на то, каким умным, трудолюбивым и добрым рос Лаксус, Макаров понимал: они побеждают. Сказка, начатая Мавис в далеком 1919 году, продолжала жить в надежных и чистых детских руках. Года бежали, словно талая вода с альпийских вершин. К 2016 году Лаксусу Дреяру исполнилось пятнадцать лет. От хрупкого, вечно простуженного мальчика, которого когда-то привезли из Америки, не осталось и следа. Лаксус вымахал под метр восемьдесят, раздался в плечах и стал настоящим молодым атлетом. От деда Юрия он унаследовал резкие, волевые черты лица, а от Гилдартса, который возился с ним каждую свою побывку, — тяжелый, уверенный шаг и привычку носить наглухо застегнутые штормовки, даже когда над Люцерном светило солнце. Шестилетний Ромео ходил за Лаксусом хвостиком. Для сына Макао пятнадцатилетний Дреяр был непререкаемым авторитетом. Лаксус учил мелкого подтягиваться на перекладине за пабом, защищал от местных хулиганов по дороге из школы и иногда тайком от Макао наливал ему в блюдечко немного сладкого сусла из пивоваренных чанов. Лаксус рос умным и невероятно преданным дому. Он уже не просто помогал — он стал полноценным третьим номером в команде паба. Лаксус виртуозно колол дрова для кухни, таскал тяжелые кеги с элем в подвал и на лету схватывал тонкости ведения хозяйства. Макаров, чьи суставы к семидесяти двум годам всё чаще крутило к непогоде, смотрел на внука с тайной, глубокой гордостью. Полюшка оказалась права: правильная строгость и честный труд выковали из парня золото, а не паразита. Лаксус ценил каждый франк и знал, какими мозолями зарабатывается имя «Хвоста Феи». Но спокойное течение их швейцарской жизни оборвалось в один из душных июльских вечеров. Паб был забит до отказа студентами и туристами. Вакаба едва успевал менять пепельницы, Макао крутился у плиты, а Лаксус уверенно работал за стойкой, разливая пиво. Макаров сидел на своем привычном месте у камина, латая старую кожаную портьеру. Дверь паба открылась тихо. Без грохота, без звона, но в зале мгновенно похолодало. Мужчина, вошедший в помещение, снял дорогую панаму и небрежно бросил её на крайний стол, заставив сидевших там студентов испуганно замолчать. Ивану Дреяру исполнилось сорок два года. За тринадцать лет отсутствия он превратился в монолитного, тяжелого человека с абсолютно мертвыми, расчетливыми глазами криминального авторитета. Его лицо пересекал тонкий шрам — память об американских разборках, а на пальцах поблескивали безвкусные золотые перстни. За его спиной в дверях маячили двое молчаливых, крепких парней в темных костюмах — личная охрана. Иван приехал забрать то, что считал своей собственностью. Макаров медленно, со скрипом в коленях поднялся со стула. Игла замерла в его натруженных пальцах. В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Макао и Вакаба застыли, их руки инстинктивно потянулись под стойку, где еще с военных времен Юрий когда-то закрепил тяжелый железный обрез трубы. — Надо же, всё то же тухлое болото, — цинично усмехнулся Иван, оглядывая дубовые балки. Его взгляд скользнул по залу и остановился на Лаксусе, который застыл за стойкой, сжимая в руке стеклянный бокал. Бокал в ладони парня едва заметно задрожал от подступившего гнева. — А ты изменился, щенок. На швейцарских харчах раздобрел. Кровь Дреяров сразу видно. Иван подошел к стойке, полностью игнорируя отца, и по-хозяйски оперся на нее локтями. — Собирай вещи, Лаксус. Твой отпуск затянулся на тринадцать лет. В Штатах дела пошли в гору, мне нужен верный человек на точках в Майами. Своя кровь, которая не предаст за пачку дури. Ты здоров, крепок — старик выполнил мою работу на отлично. Поехали. Самолет через три часа в Цюрихе. Лаксус не шелохнулся. Его челюсти сжались так, что на щеках заходили желваки. Он перевел взгляд на деда. Макаров сделал шаг вперед. В этот момент старый казался выше и сильнее, чем был на самом деле. В его глазах горело то самое пламя, с которым Преч и Юрий когда-то защищали эту землю от нацистов. — Он никуда с тобой не поедет, Иван, — тихо, но так веско произнес Макаров, что его голос перекрыл гул вентилятора. — Ты оставил здесь больного ребенка, которого вычеркнул из жизни. Ты бросил его, как ненужный балласт. Мы вернули ему жизнь. Полюшка, Макао, Вакаба, я… Этот паб — его дом. Твоих грязных американских денег здесь нет, мы их сожгли в камине в ту же ночь. Уходи. Убирайся из моего заведения. Иван медленно повернулся к отцу. На его лице проступила зловещая, презрительная гримаса. — Твоего заведения, старик? — Иван сделал знак охране, и один из громил шагнул вперед, демонстративно расстегивая пуговицу пиджака, под которым угадывалась кобура. — Ты едва сводишь концы с концами. На ладан дышишь. Я могу выкупить эту халупу вместе с потрохами и сровнять её с землей завтра к полудню. Пацан — мой сын. Мой преемник. И он поедет со мной, хочет он того или нет. Атмосфера в пабе накалилась до предела. Студенты начали тихо, бочком пробираться к выходу. Макао крепче сжал тяжелую сковороду, готовый броситься на защиту семьи. И в этот момент слово взял Лаксус. Он вышел из-за барной стойки. Спокойно, уверенно, встав ровно между своим биологическим отцом и дедом, заслоняя Макарова своей широкой спиной. Пятнадцатилетний парень смотрел на шрам Ивана без тени страха. В его глазах не было детской обиды — там была холодная, взрослая решимость. — Я не твой сын, — отчетливо, с легким швейцарским акцентом произнес Лаксус. — Мой отец уехал в 1998 году и сдох где-то в трущобах Нью-Йорка. Моя семья — здесь. Мой дед — здесь. И если твои люди сделают еще хоть один шаг к этому камину, я лично вышвырну их в озеро. Вместе с тобой. Иван замер. Он ожидал увидеть испуганного подростка, которого можно сломать авторитетом или заманить блеском криминальных миллионов. Но перед ним стоял чистокровный Дреяр — упрямый, жесткий и преданный идеалам «Хвоста Феи». Наркобарон понял, что силой парня не взять, а устраивать стрельбу в центре европейской Швейцарии, привлекая внимание Интерпола, в его планы не входило. Иван медленно выпрямился. Он поправил лацканы своего дорогого пиджака и забрал со стола панаму. — Что ж… — тихо, с шипением произнес Иван, глядя на Лаксуса. — Сгниешь здесь, за этой стойкой, наливая пиво местной пьяни. Вы оба — придурки, застрявшие в прошлом веке. Не приползай потом в Майами, когда старик околеет, а этот сарай отберут за долги. Я умываю руки. Иван развернулся и быстрыми шагами направился к выходу. Охрана последовала за ним. Дверь захлопнулась, и тяжелый черный лимузин с ревом сорвался с места, унося тень Ивана Дреяра обратно в его грязный, порочный мир — на этот раз навсегда. Когда эхо мотора стихло, Макаров обессиленно опустился на ближайший стул. Сердце бешено колотилось в груди, руки мелко дрожали. Лаксус тут же подошел к деду, опустился перед ним на колено и крепко взял его за руку. — Всё хорошо, дедушка. Он больше не вернется, — тихо сказал блондин, и в его голос снова вернулась та самая мягкая, теплая доброта. Через полчаса в паб, дыша как паровоз, ворвалась Полюшка — Макао успел отправить ей короткое смс. Узнав, что Иван уехал ни с чем, она обессиленно опустилась рядом с Макаровым, доставая из сумки тонометр и капли. — Ну и семейка… Ну и чудовище… — ворчала она, накладывая манжету на руку старого мастера. — Макаров, если ты сейчас схватишь инфаркт, я тебя лично с того света достану и добью! А ты, Лаксус… — она повернулась к пятнадцатилетнему парню, и на её глазах блеснули редкие, непрошеные слезы. — Ты настоящий мужчина. Мавис бы гордилась тобой. Юрий гордился бы тобой. Лаксус лишь молча кивнул, поднялся и вернулся за стойку. Он взял чиполотенце и принялся протирать дубовую поверхность, на которую Иван только что опирался своими грязными руками. «Хвост Феи» выдержал очередной шторм. Да, они остались небогатыми, да, отель всё еще требовал ремонта, но этой ночью деревянная крепость временно победила тьму. Лаксус сделал свой выбор. Сказка, начатая почти сто лет назад, осталась в чистых, надежных и верных руках. Внутренняя буря, бушевавшая в Лаксусе, оказалась куда опаснее и разрушительнее, чем визит его отца. Когда за лимузином Ивана закрылась дверь, а паб вернулся к привычному ритму, пятнадцатилетний парень не нашел покоя. Слова Ивана, его презрительный взгляд и, главное, внезапная бледность на лице дедушки запустили в голове Лаксуса тяжелый, мучительный процесс. Он не спал всю ночь. Лаксус сидел на подоконнике своей комнаты на втором этаже, глядя на темную гладь Люцернского озера. В его памяти всплывали обрывки разговоров, которые он слышал за эти годы. Он помнил, как ворчала Полюшка, вспоминая долги Ивана. Он видел медицинские счета, которые дед прятал в ящик стола. Он знал, что заколоченное крыло отеля не открывается просто потому, что у Макарова нет денег на капитальный ремонт и налоги. «Хвост Феи» угасал, держась только на упрямстве старика. И Лаксус понял то, чего не хотели признавать взрослые: Иван не оставит их в покое. Пока паб слаб, пока у Макарова нет защиты, криминальный мир Ивана всегда будет висеть над этой деревянной крепостью как дамоклов меч. Иван мог вернуться через год, через два, подослать своих громил, сжечь паб или довести деда до инфаркта бесконечными судами. Лаксус принял решение. Это было решение, продиктованное не слабостью, а той самой суровой, жертвенной любовью, которой его научили в этом доме. На следующее утро, на рассвете, Лаксус спустился в зал. Макаров уже сидел у камина, грея руки о чашку с чаем. Парнишка подошел к деду, неся в руках свой старый школьный рюкзак, в который на этот раз были аккуратно сложены все его вещи. — Дедушка, — тихо, но твердо сказал Лаксус. — Я уезжаю с ним. Я лечу в США. Макаров вздрогнул, чашка едва не выскочила из его натруженных рук. Он поднял на внука полные ужаса и непонимания глаза. — Что ты такое говоришь, Лаксус?! — голос старого мастера сорвался на крик. — После всего, что он сделал? После того, как ты сам выставил его вчера? Он чудовище, он уничтожит тебя! Лаксус опустился на колени перед дедом, точь-в-точь как вчера, и крепко сжал его дрожащие ладони. — Послушай меня, пожалуйста, — в глазах пятнадцатилетнего Дреяра горел холодный, взрослый расчет. — Он не отстанет. Ты стареешь, деда. Макао и Вакаба не смогут защитить этот дом, если Иван решит действовать грязно. Если я поеду с ним, он получит то, что хочет, и оставит паб и тебя в покое. Это во-первых. Лаксус сделал глубокий вдох, его челюсть упрямо двинулась вперед: — А во-вторых… он думает, что вырастит из меня своего послушного пса и преемника. Он думает, что я хлипкий мальчик, которого можно купить деньгами. Но я вырос здесь. Мой отец совершил ошибку, когда недооценил меня. Я выучусь всему, что он знает. Я узнаю его бизнес изнутри. Я заберу у него всё: его деньги, его влияние, его связи. И я вернусь. Парень посмотрел на потолок, туда, где за заколоченными дверями пылились пустые номера гостиницы. — Я вернусь через несколько лет, деда. И я привезу столько денег, что мы откроем отель заново. Мы сделаем «Хвост Феи» великим, как мечтала Мавис. Я использую Ивана, чтобы спасти наш дом. Это моя война, и я должен её выиграть. Макаров слушал внука, и по его старым щекам катились слезы. Он видел перед собой не испуганного ребенка и не эгоистичного предателя, каким был Иван. Перед ним стоял настоящий защитник рода Дреяров. Парень добровольно отправлялся в самое пекло, в криминальный ад Майами, ради того, чтобы дать своей швейцарской семье шанс на жизнь. Час спустя у порога паба раздался знакомый резкий гудок автомобиля. Иван, получивший короткое, сухое смс от сына, вернулся. Он стоял у машины, победоносно ухмыляясь, уверенный, что его блеск и сила все-таки сломали подростка. Иван не понимал, что в этот момент он сажает в свою машину не покорного слугу, а троянского коня, который рано или поздно разрушит его империю. Полюшка, примчавшаяся на перекресток, тяжело дышала, глядя, как Лаксус забрасывает рюкзак в багажник. Она хотела кричать, остановить его, но, встретившись взглядом с пятнадцатилетним блондином, осеклась. В его глазах была непоколебимая, стальная решимость мужчины. Лаксус подошел к ней и крепко обнял. — Следи за его сердцем, Полюшка, — прошептал он ей на ухо. — Я пришлю лучшие американские лекарства, как только смогу. Береги его. Затем Лаксус повернулся к деду. Они не стали обниматься при Иване. Макаров лишь медленно поднял руку и приложил два пальца к груди, прямо напротив сердца, а затем поднял указательный палец вверх — старый, тайный знак их паба, означающий: «Где бы ты ни был, я всегда буду смотреть на тебя». Лаксус повторил жест деда, развернулся и сел в машину. Black-лимузин рванул с места, оставляя за собой лишь облако пыли на люцернской дороге. Макаров остался стоять на крыльце, провожая взглядом уезжающего внука. Сердце старика болело, но на этот раз в нем не было удушающей тоски бессилия. Была гордость. Лаксус уехал, но он уехал как Дреяр. И «Хвост Феи» замер в ожидании, зная, что через годы их золотой мальчик вернется, чтобы завершить эту сказку.