Часть 3 Тени на старых балках

Май сорок пятого года принёс долгожданную тишину. Пороховой дым над Альпами наконец рассеялся, и швейцарские зенитки замолчали, но для «Хвоста Феи» окончание мировой бойни не стало началом безоблачного счастья. Война ушла, оставив после себя Европу, истощённую голодом и болезнями, которые не щадили ни правых, ни виноватых, ни тех, кто укрывался за швейцарским нейтралитетом. Первый сокрушительный удар пришёлся на сорок шестой год. Рита, чья светлая улыбка согревала Юрия в самые тёмные ночи блокады, сгорела всего за две недели. Ослабленный суровыми военными зимами и постоянным стрессом организм не справился со вспышкой тифа, принесённой волнами поздних беженцев. Юрий Дреяр, когда-то готовый со смехом броситься на любой перевал, теперь часами сидел у постели умирающей жены, бессильно сжимая её сухую, горячую ладонь. Когда её сердце остановилось, в пабе словно погасла половина ламп. Двухлетний Макаров ещё не понимал, почему мама больше не поёт ему колыбельные, и лишь крепче прижимался к отцовскому плечу. Но настоящая тьма опустилась на Люцерн год спустя. Мавис Вермиллион, бывшая сердцем и душой этой деревянной крепости, угасала медленно. Она и в юности была хрупкой, болезненной девочкой с вечно ледяными пальцами, а годы, проведённые в сыром подвале склада и на леденящих кровь альпийских тропах, окончательно подорвали её здоровье. Хронический недуг лёгких, обострившийся из-за нехватки качественного угля в военное время, заставлял её задыхаться от каждого шага. В свои двадцать девять лет Мавис выглядела почти так же, как в день их первой встречи в 1918 году — тонкая, почти прозрачная, с огромными зелёными глазами, в которых упрямо теплилась жизнь. Она до последнего спускалась в зал, садилась на своё любимое место у камина и вела бесконечные бухгалтерские книги, пока пальцы не начинали дрожать так, что чернила капали на бумагу. Она ушла тихой сентябрьской ночью 1947 года, когда за окном отеля шуршал первый осенний листопад. Перед смертью она собрала их всех троих у своей кровати. — Не закрывайте двери… — прошептала Мавис, переводя взгляд с сурового Преча на плачущего Юрия. — Сказка… не должна закончиться из-за того, что её автор устал. Юрий, береги Макарова. Наш паб… теперь его дом. С её уходом из «Хвоста Феи» исчезло само волшебство. Старая гвардия, державшаяся вместе тридцать лет ради её мечты, начала распадаться. Преч Гэболг, чьё лицо после двух смертей близких людей превратилось в каменную маску, больше не находил покоя под крышей отеля. Чувство вины дезертира и пустота внутри погнали его прочь. На следующее утро после похорон он молча собрал свой старый армейский вещевой мешок. — Я возвращаюсь во Францию, Юрий, — глухо сказал Преч, стоя у порога. — Моя родина свободна от немцев, но она в руинах. Там нужно восстанавливать города. Здесь мне больше нечего защищать. Сирота, ради которой я держал револьвер, теперь на небесах. Юрий не стал его удерживать. Они крепко, по-мужски обнялись, и бывший солдат ушёл, растворившись в утреннем тумане Люцерна. Варрод Секен тоже изменился. Он больше не хотел слышать шум барных стоек и звон бокалов — эти звуки напоминали ему о голосах Мавис и Риты. Его потянула к себе земля, которую он так долго защищал. Варрод выкупил небольшой участок земли на окраине кантона Люцерн, у подножия сонных холмов, и полностью ушёл в садоводство. Он разбил там огромный огород, посадил яблоневый сад и занялся изучением альпийской флоры. Раз в неделю он привозил Юрию свежую зелень и овощи для кухни паба, но в самом зале почти не задерживался, спеша вернуться к своему молчаливому, зелёному миру. Юрий Дреяр остался один на один с огромным трёхэтажным комплексом и подрастающим сыном. Его некогда светлые, как ясное солнце, волосы стремительно покрывались сединой. Он сам встал за барную стойку, сам готовил похлёбку и сам стирал бельё в отеле. Тяжёлый семейный бизнес держался исключительно на его упрямстве и памяти о Мавис. Прошли годы. К началу 1960-х годов Люцерн полностью преобразился, превратившись в процветающий студенческий и туристический центр. Макаров Дреяр вырос крепким, невысоким, но невероятно харизматичным парнем. Унаследовав от отца проницательный ум и бунтарский дух, он без труда поступил в престижный Люцернский университет. И именно там, среди шумных коридоров и студенческих аудиторий, начала формироваться новая эпоха «Хвоста Феи». Макаров оказался магнитом для самых ярких и амбициозных студентов своего поколения. Его первой и самой близкой подругой стала Полюшка — студентка медицинского факультета Люцернского университета. Строгая, прямолинейная и острая на язык девушка с итало-швейцарскими корнями, она терпеть не могла глупость и студенческие попойки, но почему-то всегда защищала Макарова. В их компанию быстро влились ребята из Университета прикладных наук и искусств Люцерна, которые учились на сложнейшем и самом престижном в стране направлении — гостиничном и туристическом бизнесе. Боб — эксцентричный, невероятно стильный парень, разбивавший все стереотипы эпохи своими яркими пиджаками и манерами. Голдмайн — рассудительный, педантичный швейцарец с деловой хваткой, который видел структуру любого бизнеса насквозь. Роб — добродушный, сильный парень, готовый отдать последнюю рубашку ради друзей. Яджима — тихий, собранный, обладавший феноменальным кулинарным чутьём и мечтавший перевернуть швейцарскую ресторанную культуру. После тяжелых лекций и зачетов эта банда неизменно направлялась в паб к Юрию. Для них «Хвост Феи» стал штаб-квартирой. Они занимали самый большой дубовый стол в углу — тот самый, который сорок лет назад выстругал Варрод. Юрий Дреяр, уставший, но счастливый, смотрел на этих молодых людей из-за стойки и видел в них то же пламя, которое когда-то горело в них самих в подвале склада. Они спорили до хрипоты о маркетинге, новых отельных стандартах, рецептах соусов и анатомии человека. Полюшка, ворча на «алкоголиков», аккуратно заматывала Макарову сбитые в очередной уличной драке кулаки, пока Яджима на кухне помогал старому Юрию доводить до идеала рецепт фирменного рагу. Со временем, когда учеба подошла к концу, студенческое братство не распалось. Ребята настолько привязались к пабу, что начали помогать Юрию и Макарову вести дела, применяя свои университетские знания на практике. Голдмайн оптимизировал налоги отеля, Боб занялся интерьером и организацией вечеринок, привлекавших всю золотую молодежь города, а Роб взял на себя управление персоналом гостиницы. «Хвост Феи» пережил невероятный ренессанс, став самым популярным и культовым местом в Люцерне. Когда пришло время, и старый Юрий с миром ушел к своей Рите и Мавис, передав бразды правления Макарову, его друзья уже прочно стояли на ногах. Опыт, полученный в стенах 53-летнего паба, помог им открыть собственные дела, ставшие известными на всю Швейцарию: Боб основал сеть эксцентричных и роскошных арт-отелей «Синий Пегас» (Blue Pegasus). Голдмайн открыл престижное финансово-туристическое агентство «Кватро Цербер» (Quatro Cerberus). Яджима стал легендарным шеф-поваром и ресторатором, открыв сеть ресторанов высокой кухни, а позже ушел в ресторанную палату кантона. Роб посвятил себя международному туризму и благотворительности. Полюшка разве что осталась в стороне от ресторанного бизнеса — она стала старшей медсестрой в главной клинике Люцерна. Она съехала в небольшой домик на опушке леса, поближе к огородам Варрода, но до конца жизни оставалась единственным врачом, которому Макаров доверял лечить своих подопечных. Каждый из них пошел своей дорогой, но все они знали: их успех начался здесь, за чашкой эля под крылом деревянной феи, которая когда-то случайно вышла из-под руки маленькой Мавис. И сколько бы бизнесов они ни открыли, «Хвост Феи» оставался для них местом, где они всегда были просто студентами. Макаров буквально жил на работе, реформируя логистику поставок, обновляя интерьеры номеров и сохраняя ту самую атмосферу бесшабашного уюта, ради которой когда-то трудились Преч и Варрод. Бизнес процветал, студенты из университета по-прежнему заполняли залы, а старые друзья — Боб, Голдмайн, Яджима — всегда были рядом, готовые подставить плечо. Однако личная жизнь Макарова требовала столь же пристального внимания. Спустя два года после вступления в права наследования, в 1974 году, тридцатилетний Макаров сам познал радость и всепоглощающий страх отцовства. На свет появился мальчик, которого назвали Иваном. Макаров, чье детство было омрачено ранней потерей матери Риты и вечной занятостью отца Юрия, разрывающегося между пивоварней и судами, поклялся себе, что его собственный ребенок никогда не узнает строгости, дефицита внимания или холодного упрека. Макаров окружил Ивана абсолютной, слепой и удушающей любовью. Маленький Дреяр рос в стенах процветающего отеля, где любой его каприз исполнялся штатным персоналом, а каждая проделка списывалась отцом на «бурную юность» и «семейный темперамент Дреяров». Иван мог разбить дорогой хрусталь в главном зале, устроить драку на кухне Яджимы или испортить бухгалтерские книги, которые так бережно когда-то вела Мавис, но Макаров лишь мягко трепал сына по темным волосам и с доброй, виноватой улыбкой говорил: «Ничего страшного, сынок, дело молодое, стены все стерпят». Такое бесконечное прощение и отсутствие каких-либо рамок сыграли с Иваном злую шутку. Мальчик рос с глубокой, железобетонной позицией, что весь мир — и в особенности этот паб — ему по праву должен. Вместо благодарности в нем зрело высокомерие. Он смотрел на преданных друзей отца как на обслуживающий персонал, а на самого Макарова — как на мягкотелого отца, который застрял в своих идеалах пятидесятых годов и не умеет выжимать из бизнеса настоящие, крупные деньги. Полюшка, изредка заходившая в паб после смен в клинике Люцерна, не раз стучала кулаком по столу, предупреждая Макарова: «Ты растишь не наследника, Макаров, ты растишь паразита. Опомнись, пока он не сожрал твою деревянную крепость изнутри». Но ослепленный отцовской любовью Макаров лишь отмахивался. Когда Иван повзрослел, он попытался внедрить в управление отелем свои «прогрессивные» идеи — поднять цены для постоянных посетителей-студентов, уволить старых поваров и превратить «Хвост Феи» в чопорное, закрытое заведение для богатых немецких и американских туристов. Макаров впервые в жизни жестко пресек инициативу сына, заявив, что паб никогда не предаст своих корней и не закроет двери перед обычными людьми. Это привело к катастрофе. Иван, чьи амбициозные и эгоистичные проекты провалились один за другим из-за его собственной лени и неумения вести дела, отказался признавать свои ошибки. Вместо этого всю ярость и обиду он обрушил на отца. В один из дождливых вечеров, прямо посреди заполненного зала, Иван ультум ативно швырнул фартук за стойку и во всеуслышание обвинил Макарова во всех своих жизненных неудачах: «Ты сломал мне жизнь своими дурацкими сказками о семье! Твой паб — это болото, и ты сам — старый неудачник, который держится за копеечные традиции!» В том же году Иван спешно собрал чемоданы, опустошил часть семейных счетов и уехал за океан, в Соединенные Штаты, надеясь построить там собственную финансовую империю и навсегда разорвать связь с Люцерном. Макаров остался стоять за барной стойкой, внезапно постаревший на десяток лет, с разбитым сердцем и горьким осознанием того, что его безграничная доброта породила монстра. Паб «Хвост Феи» выстоял против двух мировых войн и лавин, но семейный раскол нанес ему самую глубокую рану. Макарову потребовались годы, чтобы заглушить эту боль работой, пока из США не начали приходить первые известия о том, как устроился его блудный сын и жаль что не от него самого.. С каждым годом, уходившим в прошлое с момента бурного отъезда Ивана, тишина, повисшая между Америкой и Швейцарией, становилась всё более осязаемой и тяжелой. Иван исчез без следа. Ни одного телефонного звонка на старый стационарный аппарат за барной стойкой, ни единой рождественской открытки, ни строчки в графе обратного адреса. Уехав в 1998 году в возрасте двадцати трех лет, он словно стер себя из истории Дреяров, оставив отцу лишь шлейф из неоплаченных долгов, опустошенных счетов и ядовитых, несправедливых обвинений. Для Макарова эта глухая, безответная тишина оказалась страшнее любого артиллерийского обстрела, который когда-то пережил отец с друзьями. Сердце стареющего, всегда жившего ради идеи большой и дружной семьи, не выдерживало. Мучительное чувство вины — за то, что недоглядел, за то, что перелюбил, за то, что не смог привить сыну уважение к корням — подтачивало его здоровье изнутри. Макаров стремительно сдавал. Его некогда быстрая, уверенная походка стала тяжелой, плечи опустились, а в глазах поселилась перманентная, выжигающая душу тоска. Эта депрессия хозяина мгновенно отразилась на бизнесе. У Макарова просто не осталось душевных сил следить за огромным трехэтажным комплексом. Некогда забитые до отказа номера отеля начали пустеть, ремонты откладывались, и в конце концов отельное крыло «Хвоста Феи» погрузилось в темноту — Макаров официально закрыл гостиницу, заколотив двери номеров. Легендарный комплекс сжался до размеров первого этажа. Остался только старый паб, но и он теперь держался буквально на честном слове и былых воспоминаниях. На смену шумным студенческим бандам пришла тишина. Из персонала не осталось никого — в заведении работало всего два человека: сам Макаров, который через силу наливал эль редким посетителям, и юный Макао, помогавший чисто из преданности, не требуя большой платы. Единственным человеком, который не позволял Макарову окончательно опустить руки и лечь в могилу, была Полюшка. Приезжая после тяжелых смен из клинике, она вихрем влетала в пустующий зал паба, гремя медицинским саквояжем и кастрюлями с питательным бульоном. Её фирменное ворчание эхом разносилось под вековыми дубовыми балками. — Ты посмотри на себя, Макаров! — в сердцах кричала она, с шумом выставляя на стол банки с лекарствами. — Слизняк! Тряпка! Сидишь здесь и оплакиваешь этого неблагодарного паршивца! А я ведь говорила тебе, я предупреждала, когда этот эгоист еще пешком под стол ходил! Нужно было давать ему хорошую взбучку за каждый разбитый стакан, нужно было пороть его так, чтобы сидеть не мог, а ты всё слюни распускал: «дело молодое, стены стерпят». Вот твои стены и дотерпелись! Он вытер об тебя ноги и выбросил, как старую ветошь! Она ругалась жестоко, наотмашь, не подбирая выражений, но за этой колючей, агрессивной броней скрывалось глубокое, кровоточащее сострадание. Полюшка прекрасно понимала, что если она перестанет ворчать и заставлять его пить таблетки, Макаров просто угаснет за пару месяцев. Они действительно были лучшими друзьями — осколками той золотой эпохи, когда мир казался проще. Она лично следила за его давлением, сидела с ним допоздна, когда у него прихватывало сердце, и, уходя ночью в свой домик на опушке леса, тайно молилась, чтобы он нашел в себе силы жить дальше. Так прошло еще 2 года. Пока однажды, хмурым осенним вечером 2003, колокольчик над входной дверью паба не звякнул с забытой, резкой настойчивостью. Макаров, протиравший бокал за стойкой, поднял глаза и замер. На пороге стоял Иван. Но это был уже не тот обиженный швейцарский юноша, который уезжал в Америку. Перед отцом стоял холодный, холеный мужчина в дорогом шерстяном пальто, от которого за версту пахло большими, грязными деньгами, порохом и дорогим парфюмом. За эти пять лет в США Иван сумел развернуться на полную мощность, поднявшись на самые вершины подпольного наркобизнеса. Он стал циничным, опасным хищником, для которого человеческая жизнь не стоила и цента. Иван пришел не один. В одной руке он держал дорогой кожаный чемодан, а второй небрежно подталкивал вперед маленького, хрупкого мальчика лет двух. Это был Лаксус. Ребенок родился в США в 2001 году в результате случайной, мимолетной связи Ивана с одной из американок. Иван не собирался становиться примерным семьянином, но мальчика у матери забрал сразу — в его извращенном понимании преемственности криминальной империи Лаксус должен был вырасти его верным наследником, правой рукой, которой можно доверить грязные миллионы. Но идеальный план наркобарона разбился о суровую реальность биологии. Маленький Лаксус родился невероятно хилым, слабым и болезненным ребенком. Он вечно страдал от лихорадок, астматических приступов и требовал круглосуточного медицинского ухода, внимания и родительского тепла. Для Ивана, привыкшего решать вопросы силой и жестокостью, плачущий, вечно бледный и кашляющий младенец стал обузой, которая вызывала у него лишь раздражение и глухую внутреннюю дрожь. Иван презирал слабость в любом её проявлении. Кроме того, его криминальный бизнес в Штатах как раз входил в фазу жестокой войны за передел территорий — в особняк Ивана регулярно прилетали пули от конкурентов, и держать там больного, не способного даже убежать ребенка становилось смертельно опасно. Ивану было нужно абсолютно безопасное, скрытое от чужих глаз место, где мальчишку смогут выходить, вылечить и поставить на ноги, пока он сам не окрепнет и не станет достаточно здоровым, чтобы вернуться в наркобизнес отца. И ничего лучше, чем использовать безграничную, всепрощающую доброту собственного старика, Иван не придумал. Швейцария — тихая, нейтральная, далекая от американских разборок — казалась идеальным инкубатором. Иван сделал несколько шагов по залу паба. Он даже не снял пальто и не обнял отца, в его глазах не дрогнул ни один мускул. — Здорово, отец, — сухо, без тени эмоций произнес Иван, его голос звучал чуждо под швейцарскими сводами. — Сентименты оставим на потом. Это Лаксус. Твой внук. Он швейцарец по крови, так что пусть поживет у тебя. В Америке сейчас слишком жарко для детей, да и пацан растет хлипким, швейцарский воздух пойдет ему на пользу. Иван сделал знак рукой, и на дубовую стойку с глухим стуком легла увесистая, затянутая в пластик пачка стодолларовых купюр. Настоящее криминальное состояние. — Тут на медицинские расходы и его содержание. Вырасти его крепким. Я вернусь за ним, когда придет время. Маленький Лаксус, испуганный незнакомой обстановкой и суровым тоном отца, жалобно всхлипнул и прижался к штанине Ивана, но тот лишь брезгливо отстранился, мягко, но настойчиво подтолкнув двухлетнего ребенка в сторону ошеломленного Макарова. Не говоря больше ни слова, Иван развернулся на каблуках. Дверной колокольчик снова коротко звякнул, и черная тень блудного сына растворилась в сумерках люцернской улицы, где его уже ждал заведенный автомобиль с тонированными стеклами. Иван исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь запах дорогого табака, гору грязных денег и маленького, дрожащего от страха блондина. Макаров стоял за стойкой, переводя взгляд с пачки долларов на маленького мальчика, который остался стоять посреди пустого зала. В груди старого мастера что-то с треском оборвалось, а затем на смену удушающей пятилетней тоске приливной волной пришло новое, яростное чувство. Это была ответственность. Макаров медленно вышел из-за стойки, опустился на колени перед внуком, полностью проигнорировав грязные американские деньги, и осторожно протянул к нему свои натруженные, теплые руки. — Ну привет, Лаксус… — тихо, сдерживая подступающие слезы, произнес Макаров, укутывая дрожащего ребенка в свой теплый шерстяной жилет. — Не бойся, маленький. Ты дома. Теперь ты в Хвосте Феи. В эту же ночь в паб, узнав о случившемся от Макао, примчалась Полюшка. Увидев бледного, кашляющего ребенка на руках у Макарова, она не стала тратить время на ворчание. Профессиональный взгляд старшей медсестры мгновенно оценил ситуацию: мальчику требовалось серьезное, длительное лечение, лучшие швейцарские препараты и круглосуточный уход. Посмотрев на Макарова, в чьих глазах впервые за пять лет снова загорелся тот самый упрямый, чистый огонь отцов-основателей, Полюшка лишь тяжело вздохнула и решительно закатала рукава. Старая гвардия приняла новый вызов — им предстояло отбить этого ребенка у болезни и уберечь его от темного будущего, которое приготовил для него Иван.