Часть 8 Возвращение грозового фронта

Конец февраля 2022 года принес в Люцерн долгожданный, пахнущий весенней оттепелью ветер. Локальные власти кантона как раз объявили об отмене большей части ковидных протоколов: правило «2G» уходило в прошлое, маски на ресепшене становились рекомендательными, а защитные экраны у барной стойки наконец-то демонтировали. Отель и паб «Хвост Феи» выстояли в этой двухлетней санитарной войне. И именно в тот день, когда Макс с шумом выносил на задний двор последнюю коробку с антисептиками, а Грей на ресепшене впервые за два года вздохнул полной грудью, не проверяя проклятые QR-коды, дубовые двери главного холла распахнулись с таким грохотом, что серо-синий британский кот Лисанны пулей взлетел на верхнюю полку стеллажа. На пороге стоял Лаксус Дреяр. Ему исполнилось двадцать один. Из пятнадцатилетнего подростка, уезжавшего в Майами, он превратился в колоссального, запредельно уверенного в себе мужчину с тяжелым, сканирующим взглядом. На нем было дорогое черное полупальто с поднятым воротником, а шрамы на лице, казалось, стали еще четче. Лаксус вернулся не один — за его спиной, словно почетный караул, замерла его верная интернациональная команда, которую в Штатах уже успели окрестить «Громовержцами». Ребята выглядели как банда из стильного нео-нуарного фильма: Фрид Джастин — утонченный француз, правая рука и личный аналитик Лаксуса. Его длинные каштановые волосы, кончики которых были эксцентрично окрашены в ярко-зеленый цвет, были безупречно уложены. Француз держал в руках дорогой кожаный кейс и окинул холл отеля цепким, профессиональным взглядом. Бикслоу — голландец, отвечавший в команде за техническую безопасность и силовые вопросы. Дерзкий, с выбритыми по бокам висками и густым черно-красным ирокезом посередине, он широко ухмылялся, демонстрируя идеальные зубы. Эвергрин — чистокровная итальянка, роскошная шатенка с пышными, непослушными кудрявыми волосами. Она поправила очки в дорогой роговой оправе, поплотнее запахнула броское пальто с леопардовым принтом и брезгливо стряхнула люцернский снег со своих шпилек. В холле воцарилась оглушительная тишина. Грей, застывший за стойкой ресепшена со стопкой бланков, медленно опустил руки. Его нордическое спокойствие на секунду дало трещину. Из дверей ресторана, вытирая руки полотенцем, вышла Мираджейн, а за её спиной вырос Эльфман. Из глубины зала, тяжело стуча подошвами, показался Гажил. Его черная пантера, дремавшая у камина, уловила тяжелую чужую энергетику, мгновенно подняла голову и глухо, предупреждающе зарычала. Лаксус сделал два шага вперед, его тяжелые ботинки гулко отозвались под вековыми сводами. Он оглядел холл, заметил Гажила, пантеру, перевернутые в углу верандные обогреватели и криво ухмыльнулся. — Ну и ну. Вижу, без меня вы тут знатно повеселились, — его бас, глубокий и низкий, мгновенно заполнил всё пространство. — Отец думал, что заперев границы и отменив рейсы, он удержит меня в Майами. Хрен там. В этот момент из своего кабинета, опираясь на резную трость, медленно вышел семидесятивосьмилетний Макаров. Старый мастер замер, его губы дрогнули, а глаза заблестели от непрошеных слез. Лаксус посмотрел на деда. Вся его напускная американская жесткость и цинизм наркобаронов Майами мгновенно испарились. Лаксус быстро подошел к старику, на ходу скидывая перчатки, и крепко, до хруста в ребрах, обнял его. — Я дома, деда, — тихо, так, чтобы слышал только Макаров, произнес блондин. — Я же обещал, что вернусь. Иван больше не хозяин моей жизни. Я забрал свое. Макаров лишь крепко сжимал плечи внука, не в силах вымолвить ни слова от переполнявшего его облегчения. Двухлетняя изоляция закончилась лучшим триумфом. Напряжение в холле сменилось бурным, хаотичным движением. Первым тишину нарушил Бикслоу. Он подмигнул Максу, который как раз застыл в дверях с пустой коробкой: — Эй, парень! Кончай ловить ворон. Тащи наши чемоданы на третий этаж, да повыше, где вид на порт получше! Мы два дня прорывались через карантинные кордоны в аэропорту Цюрихе, у меня спина затекла. Грей за стойкой ресепшена пришел в себя, вернул на лицо свое ледяное спокойствие и уверенно застучал по клавишам компьютера, принимая паспорта у Фрида. — Номера готовы, господа. Корпус «А», верхний этаж. Добро пожаловать в «Хвост Феи». И, пожалуйста, — Грей выразительно посмотрел на расстегнутую до середины груди куртку Бикслоу и леопардовый принт Эвергрин, — у нас в отеле принято соблюдать дресс-код в обеденной зоне. — Ой, помолчал бы, ледышка, — фыркнула Эвергрин, облокачиваясь на ресепшен и хищно разглядывая молодого норвежца через свои дорогие очки. — Сам-то верхние пуговицы рубашки застегнуть забыл? Мне нравится этот северный минимализм, но в Италии мужчины одеваются погорячее. Фрид Джастин тем временем вежливо, по-французски приподнял воображаемую шляпу перед подошедшей Мираджейн. Его зеленые кончики волос качнулись в такт поклону. — Мадемуазель Штраус, если я не ошибаюсь? Лаксус много рассказывал о вашей грации. Рад видеть, что ковидный кризис не коснулся истинной швейцарской красоты. Позвольте узнать, ваш ресторан уже принимает заказы без этих ужасных пластиковых перчаток? Мира очаровательно улыбнулась своей фирменной улыбкой «Мисс Центральная Швейцария», хотя её взгляд профессионального управляющего уже зафиксировал кожаный кейс Фрида. — Monsieur Джастин, для друзей Лаксуса наша кухня открыта круглые сутки. Настоящий швейцарский сыр и стейки от Альзака и Биски заставят вас забыть об американском фастфуде. Эльфман, помоги гостям с тяжелыми сумками. — Да! Настоящий мужик всегда поможет с багажом! — прогудел Эльфман, легко подхватывая сразу три огромных чемодана Эвергрин, отчего итальянка лишь удивленно приподняла безупречно выщипанную бровь. Пока молодежь обменивалась колкостями на ресепшене, Лаксус медленно подошел к Гажилу. Два огромных, тяжелых штормовых фронта застыли друг напротив друга посреди холла. Немецкий байкер со своим обилием пирсинга смотрел на вернувшегося Дреяра сверху вниз, не убирая рук из карманов кожаной безрукавки. Черная пантера у его ног тихо зарычала, но Гажил легонько коснулся её холки носком тяжелого сапога, призывая к порядку. — Слыш, блондин, — хмуро пробасил Гажил, и на его лице проступила хищная, стальная ухмылка. — Твой старик тут два года едва копыта не отбросил, пока мы на веранде в минус десять пальцы об гитары ломали. Надеюсь, ты привез из своего Майами что-то получше, чем просто дорогие тряпки и пафосную охрану. Потому что если нет — этот бар до сих пор держится на моем роке. Лаксус не отвел взгляда. Он медленно снял пальто, оставаясь в тяжелом шерстяном свитере, подошел к Гажилу вплотную и крепко хлопнул его по плечу. — Твой рок неплох, немец. Но гроза возвращается в Люцерн. Вечером я лично проверю, сколько бочек эля ты сможешь выпить до того, как твоя кошка утащит тебя спать. Пантера, словно поняв человеческую речь, издала короткий, фыркающий звук, похожий на чих, и снова лениво улеглась на ковер. Гажил коротко, хрипло рассмеялся: — Идет, Дреяр. Заодно посмотрим, чему тебя научили американские копы. Из угла холла, от самого теплого столика у окна, донесся дружный ворчливый смех. Макао и Вакаба, укутанные в свои привычные шарфы, победно подняли вверх свои кружки с кофе. — Ну всё, Вакаба, спокойные деньки закончились, — прошамкал Макао, довольно щурясь. — Молодежь вернулась. Теперь этот сарай точно разнесут по бревнышку. — И слава богу, Макао, — затянулся электронным кальяном Вакаба. — А то от этой стерильности последних двух лет у меня уже в печенках пело. «Хвост Феи» официально завершил эпоху изоляции. Впереди был шумный, залитый элем вечер, первые аккорды гитары Гажила под крышей и долгие рассказы Лаксуса о том, как «Громовержцы» помогли ему переиграть Ивана на его же поле. Семейная крепость Дреяров снова была в полном сборе, готовая к новой, свободной главе. Утро следующего дня встретило пронзительной, хрустальной прохладой. До официального открытия паба оставалось еще добрых два с половиной часа. Солнечные лучи едва пробивались сквозь тяжелые дубовые рамы, подсвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. В пустом полумраке зала Кана Альберона сидела на высоком стуле у барной стойки. Ей было двадцать один. В «Хвосте Феи» она успела побывать всеми: и расторопной официанткой, и точным барменом, и уличным фокусником, развлекающим туристов, и местной гадалкой, раскладывающей карты Таро. Но чаще всего, к огромному сожалению большинства, она была просто главной гостиничной пьянью. Вот и сейчас, несмотря на ранний час, Кана лениво крутила в пальцах початую бутылку темного эля прямо перед своим носом, глядя на янтарную жидкость сквозь стекло. Грей сегодня был на выходном, её смена даже не начиналась, а в голове привычно крутился заезженный диск из мрачных мыслей. Она погрузилась в глухие, тягучие размышления об отце. Прошло уже столько лет, а она так и не набралась смелости сказать Гилдартсу правду. Личная жизнь не клеилась, глобальных интересов, кроме карт и выпивки, не появилось. Самое обидное — Кана ведь была умной. Она окончила люцернскую школу с отличием, но в отличие от других ребят из «Утенберга», так никуда и не поступила. Застряла здесь, между бочками и чужими секретами. Но и вечно оставаться в баре — тоже не вариант... Из этих невеселых грез её вывел странный шорох. Кана резко вскинула голову и вздрогнула: прямо перед ней, уставившись в упор тяжелым, немигающим взглядом, стоял огромный незнакомый блондин в теплом шерстяном свитере. От неожиданности Кана дернулась и чувствительно стукнула себя бутылкой по кончику носа. — Черт... Ты кто такой? — потирая ушибленное место и насупившись, буркнула она. Блондин даже не улыбнулся. Его массивная фигура словно заслонила собой весь свет из окна. — Тот же вопрос, — глухо и веско ответил он. Воцарилось неловкое, гулкое молчание. Кана окинула парня профессиональным взглядом: шрамы, породистая выправка, запредельная уверенность. Это явно был не случайный турист. Девушка вздохнула, соскакивая со стула и возвращая бутылку под стойку, переходя на более серьезный, деловой тон. — Извините, не ожидала увидеть постояльцев отеля так рано. Но мы еще закрыты, кухня не работает, а бар откроется только через два часа. Лаксус не спешил раскрывать карты и объяснять, кто он такой. Вернувшись из Майами, он хотел лично, без официоза понаблюдать, какие люди окружили его деда за время его отсутствия. В Штатах он изредка получал весточки от Макарова и Полюшки. Сам Лаксус принципиально не отвечал — конспирация в его делах с Иваном была превыше всего, — из-за чего в каждом письме от ворчливой тетушки Полюшки всегда красовались отборные, сочные оскорбления в его адрес за «черствость и шпионские замашки». Из тех же редких писем Лаксус знал, что эта смуглая сирота из Утенберга — Кана. Знал, что она чертовски любит выпить и обожает азартные игры. Но сейчас, глядя на её помятый вид и грустные карие глаза, азартной она ему совсем не казалась. Скорее — потерянной. — Я бы хотел позавтракать пораньше, — ровным басом произнес Лаксус, проходя в глубь зала. — Твой напарник Грей должен был оставить отметку. Постояльцы с третьего этажа заселились необычные, так что правила можно слегка подвинуть. Услышав про Грея, Кана слегка поперхнулась, послушно открывая толстый кожаный блокнот администратора на стойке. Она быстро пролистала страницы на вчерашнюю дату. Действительно, размашистым почерком норвежца там была зафиксирована бронь на весь верхний этаж для четырех человек. Кана скользнула взглядом чуть ниже и едва сдержала смешок: на полях, прямо под фамилией «Дреяр», Грей своей рукой оставил короткую, емкую приписку: «Уроды». Видимо, вчерашнее знакомство с Бикслоу и Эвергрин оставило у ледяного администратора неизгладимые впечатления. Кана быстро захлопнула блокнот, на её губах появилась легкая, привычная ухмылка. — Что ж, запись вижу. И чего же вы желаете, ранний гость? — Приготовь мне Rösti, — коротко бросил Лаксус, усаживаясь за дальний дубовый стол у камина, где когда-то в детстве сидел сам. — Хорошо, подождите немного, — кивнула Кана и скрылась за тяжелыми дверями кухни. Лаксус остался один. Из-за дверей почти сразу донесся приглушенный, хаотичный грохот кастрюль, шипение масла и стук ножа по доске. Дреяр-младший невольно усмехнулся про себя, надеясь, что девчонка с похмелья не сожжет тут ничего. Отелю и так пришлось несладко за два года пандемии, инфраструктуру паба только-только начали восстанавливать, и новый пожар Макаров бы точно не пережил. Минут через двадцать пять двери снова распахнулись. Кана вынесла заказ на массивном деревянном подносе. Пахло действительно потрясающе: традиционное швейцарское блюдо из тертого картофеля с золотистой, хрустящей корочкой, поджаренным беконом и расплавленным сыром сверху было приготовлено безупречно. — Приятного аппетита, — негромко сказала она, ставя поднос перед Лаксусом. — Спасибо, — кивнул блондин, беря в руки вилку. Он принялся есть, внутренне признавая, что готовит эта выпивоха отменно. Кана не уходила, она принялась протирать соседние столы, периодически бросая на него любопытные взгляды. Лаксус продолжал молча наблюдать за ней. Когда она потянулась, чтобы поправить салфетницу, рукав её кофты слегка задрался, и Лаксус заметил на её левой руке свежий, покрасневший ожог. Видимо, пока возилась с раскаленной сковородой на кухне, умудрилась обжечься, но даже виду не подала. В этой девчонке явно было куда больше упрямства и гордости, чем казалось на первый взгляд. Гроза вернулась домой, и первые тайны «Хвоста Феи» уже начали перед ней приоткрываться. Лаксус молча пережевывал горячий, идеально прожаренный картофель. Корочка приятно хрустела, а солоноватый швейцарский бекон был именно той прожарки, которую он любил до отъезда в Штаты. Паб по-прежнему дышал пустотой, и только тиканье старых настенных часов нарушало тишину. Кана, сделав вид, что безумно увлечена полировкой и без того чистого деревянного солонка, краем глаза косилась на гиганта. Ожог на руке неприятно покалывал от попавшей на него соли, но она упрямо прятала кисть в длинный рукав. — Слишком много соли, — вдруг нарушил молчание глубокий бас Лаксуса. Кана замерла, насупившись. Она медленно повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Если вам не нравится местная кухня, в Люцерне есть отличный «Макдоналдс» у вокзала. Там всё стабильно пресное. А у нас готовят по-домашнему. Лаксус поднял на нее тяжелый взгляд, но в углу его губ промелькнула едва заметная тень ухмылки. Он подцепил вилкой очередной кусок рёшти. — Я не сказал, что мне не нравится. Я сказал — соли много. Но для тех, кто полночи глушит эль из бочки, рецепторы, видимо, уже притупились. Сама-то завтракала? Или жидкий хлеб заменяет всё? Кана вспыхнула. Её карие глаза опасно сузились. То, что этот пафосный постоялец так легко читал её образ жизни, задело за живое. Она сделала шаг к его столу, опираясь здоровой рукой на соседний стул. — Слышь, умник с третьего этажа. Твое дело — есть и платить по счету. А мои привычки тебя волновать не должны. Грей, конечно, написал в блокноте «Уроды», но я не думала, что он настолько прав. Лаксус тихо, хрипло рассмеялся. Звук получился рокочущим, как далекий гром в Альпах. Он отодвинул пустую тарелку, откинулся на спинку дубового стула и внезапно перевел взгляд на её левую руку, спрятанную в карман фартука. — Грей — исполнительный парень, но слишком изнеженный, — спокойно произнес блондин. — А ты колючая. И невнимательная. Достань руку. — Что? — Кана опешила от такой наглости. — Руку достань, говорю. Из-за которой ты кастрюлями на кухне гремела, как неопытный поваренок. Кана хотела было послать его к черту, но в голосе незнакомца была какая-то странная, давящая сила, которой не хотелось подчиняться, но пришлось. Она медленно вытащила левую руку и закатала рукав кофты. На бледной смуглой коже красовался свежий, волдыристый ожог от края раскаленной сковороды. Лаксус молча полез в карман своих тяжелых армейских брюк, вытащил оттуда небольшой тюбик в невзрачной аптечной упаковке и точным движением бросил его на стол. Тюбик с тихим стуком покатился и остановился прямо перед Каной. — Американская армейская мазь от ожогов. Фрид притащил из Майами. За пару дней всё затянет, даже шрама не останется. Мажь, пока инфекцию не занесла, гадалка. Кана растерянно посмотрела на тюбик, потом снова на Лаксуса. Весь её боевой запал куда-то испарился, уступив место глупому, детскому замешательству. — Зачем вы мне это даете? — Не хочу, чтобы дедов паб закрыла санитарная инспекция из-за того, что барменша разносит заразу, — отрезал Лаксус, хотя в его глазах не было злости. Он внимательно изучал её лицо. — Ты ведь Кана, верно? Подруга Штраусов. Девушка вздрогнула. — Откуда… откуда вы знаете? И при чем тут мастер Макаров? Лаксус медленно поднялся со стула. Его огромный силуэт на секунду закрыл утреннее солнце. Он подошел к стойке, вытащил из кармана бумажник и положил на сукно крупную купюру, значительно превышающую стоимость завтрака. — Макаров Дреяр — мой дед, — спокойно произнес он, глядя, как округляются карие глаза Каны. — А я Лаксус. Тот самый «золотой мальчик», которого здесь не ждали. Так что привыкай, малая. Я вернулся надолго. И порядка в этом заведении теперь будет побольше. Кана застыла, переваривая информацию. Перед ней стоял внук мастера. Тот самый, о котором столько говорили, и который уехал еще до её полноценного появления в пабе. — Значит... Лаксус, — тихо повторила она, а затем её взгляд упал на мазь. — Спасибо за... лекарство. — Не за что, — Лаксус уже направлялся к выходу из зала, бросив через плечо: — До открытия еще полтора часа. Поспи поди в подсобке, Альберона. Вид у тебя такой, будто тебя Гажилова пантера всю ночь по Люцерну гоняла. Дверь за его спиной закрылась, а Кана осталась стоять у стойки. Она взяла в руки прохладный тюбик, и впервые за долгое время на её сердце стало чуточку теплее. Этот суровый блондин, как и его дед, кажется, тоже умел замечать чужую боль, даже прячась за маской безразличия.