1. Охотник всегда остаётся охотником.

Он пришёл в себя не от света и не от звука, а от чуждости. Она лежала на языке, забивалась в нос, царапала горло и оседала на коже тонкой плёнкой, как пыль в операционной, которую никто не удосужился закрыть перед вскрытием. Воздух был испорчен не только дымом и кровью; в нём жили резкие, горькие, сладковатые, масляные запахи, которым у него не было имён. Что-то горело так, как не горело дерево. Что-то плавилось так, как не плавился воск. Какие-то притирания, краски, лекарства и едкие жидкости смешались с человеческим потом, страхом и мясом, и всё это вместе создавало впечатление города, который перед смертью решил вывалить наружу весь свой шкаф, все свои ящики, все свои тайные склянки и все свои дурно закрытые раны. Охотник вдохнул один раз, пожалел об этом с холодной ясностью и решил, что если этот мир собирался произвести первое впечатление, то сделал это с точностью пьяного санитара, уронившего таз с отходами. Зрение вернулось следом. Перед ним была улица, но не улица Ярнама, не переулок под фонарями, не мостовая у собора и не скользкая лестница, ведущая к очередному подвалу, где люди с хорошим образованием называли свои преступления исследованиями. Здесь всё было слишком ровным, слишком гладким, слишком широким и слишком ярким. Свет бил из стен и вывесок без пламени, тяжёлые железные конструкции стояли поперёк дороги, некоторые чадили, некоторые дрожали, некоторые горели изнутри, словно в них посадили маленький ад и забыли закрыть заслонку. Над городом выл механический голос, то приближаясь, то отдаляясь, и этот вой не был ни колоколом, ни сигнальной трубой, ни криком караульного. Он был бездушен, настойчив и дурно воспитан. Из всех возможных чудес нового мира первым его встретил звук, которому хотелось поставить диагноз “громкая бесполезность”. Он не знал, куда попал. Это было неприятно, но не смертельно. Смертельно было бы сделать вид, что знает. Мир, который не имеет названий в твоей голове, нельзя лечить привычными инструментами; его сначала нужно обойти по краям, понюхать, послушать, посмотреть, где он кровоточит и кто держит нож. Охотник стоял почти неподвижно, чувствуя тяжесть ножен у бедра и рукоять Чикаге под рукой. Привычная, точная, слишком соблазнительная тяжесть. Она обещала короткий путь через плоть, если он позволит ей взять оплату. Он не позволил. Не здесь. Не сейчас. Клинок пил кровь. Его собственную кровь. А крови у него было ровно столько, сколько оставалось в теле, и ни одной склянки, ни одного фонаря, ни одного возвращения через Сон, ни одного знакомого ритма, который можно было бы использовать как запасную смерть. Умереть здесь значило умереть окончательно. Такая честность почти располагала к миру, если бы мир не пытался одновременно сожрать всех вокруг. Он убрал ладонь от рукояти. Старый соблазн подождёт. Ворон не был глупцом, даже если в прошлом слишком часто соглашался быть чужим ножом. Настоящий охотник не тратит лучшее оружие на первое неизвестное мясо, особенно если это оружие выставляет счёт прямо из вен. Сначала — руки, ноги, угол, тяжёлый предмет, стекло, железо, дверь, чужая ошибка. Сначала — грубая работа. Если Хор учил резать точно, Ворон помнил, как ломают грубо, быстро и без уважения к форме. Здесь требовалась не изящная операция, а санитарная зачистка после того, как весь персонал лечебницы решил стать пациентами. Вокруг бежали люди. Бежали плохо, беспорядочно, как всегда бегут те, кто только что обнаружил: город не подписывал с ними договора о спасении. Они толкали друг друга плечами, цеплялись за рукава, тащили детей, сумки, коробки, бумаги, маленьких животных и какие-то блестящие предметы, которые, видимо, в мирное время имели значение. Мужчина в дорогом тёмном костюме ударил женщину локтем в лицо, чтобы пролезть между двумя железными тушами, и тут же поскользнулся на разлитой жидкости, рухнув так нелепо, что Охотник едва не оценил композицию. Женщина не помогла ему. Разумно. Милосердие в толпе быстро превращается в приглашение лечь рядом. Двое молодых людей дрались за место внутри одной из тяжёлых конструкций с прозрачными стенками, пока на заднем сиденье серела и дёргалась фигура, которую они оба почему-то не замечали. Зрение у живых, как обычно, было органом второстепенным. Главным у них оставалась надежда, а надежда в катастрофе — это галлюцинация с хорошей репутацией. Заражённые двигались среди них не как звери и не как мертвецы из проповеди. Это раздражало. Обычные названия не подходили. У них была походка повреждённого тела, которому приказали продолжать службу после увольнения разума: рваный шаг, плохая координация, небрежение к боли, голод без охоты и упорство без воли. Один получил несколько выстрелов в грудь от человека в синей форме, упал, поднялся и снова пошёл, чем сильно обидел стрелка, судя по его лицу. Охотник посмотрел на это с мрачным интересом. В Ярнаме хотя бы быстро учились, что если тело не слушает прежние доводы, нужно менять доводы. Здесь же люди с оружием продолжали уговаривать болезнь вежливо, по туловищу. — Прелестно, — сказал он негромко, когда очередной заражённый поднялся после третьего попадания. — Мир без Великих, зато с полной верой в грудную клетку. Кто бы ни составлял ваш учебник выживания, он явно умер первым. Никто не понял, что он сказал. Это было к лучшему. Хороший комментарий не обязан спасать аудиторию. К нему повернулся заражённый в разорванной одежде, с лицом, на котором ещё сохранялись остатки личности, как грязная подпись на испорченном документе. Охотник отступил на полшага, не из страха, а из гигиены. Тварь потянулась руками, щёлкнула зубами, пахнула старой лихорадкой и кислым желудком. Он не вытащил клинок. Вместо этого подхватил с земли обломок металлической трубы — тяжёлый, неровный, с острым рваным краем — и ударил по колену. Сустав ушёл внутрь с влажным хрустом. Заражённый рухнул, но продолжил тянуться, как плохо обученный ассистент к стерильному столу. Второй удар пришёлся по виску, третий — по затылку, уже после падения. Грубо. Неприятно. Эффективно. Ворон внутри него, старая мерзкая функция, одобрительно молчал. Он бросил трубу не сразу. Вес был подходящий, длина терпимая, баланс отвратительный. Почти идеальный инструмент для города, который тоже не был рассчитан на приличную работу. Охотник двинулся вдоль стены, не вмешиваясь в каждую смерть, потому что это было бы не сострадание, а идиотизм с хорошей осанкой. Он видел, как заражённый вцепился в мужчину у дверей горящей лавки, видел, как две женщины бросили старика, который не успевал за ними, видел, как человек в форме кричал в маленькую коробку у плеча, требуя помощи от невидимого начальства. Начальство, вероятно, было занято: считало убытки, подбирало формулировки, решало, как назвать бойню так, чтобы она поместилась в отчёт. “Локальное осложнение”, возможно. Или “непредвиденная реакция среды”. Люди вообще становились необычайно изобретательны, когда нужно было не произнести слово “труп”. Он вмешался только тогда, когда услышал детский крик. Не самый громкий в этой ночи, не самый долгий, но именно тот, от которого тело сделало движение раньше, чем мысль успела составить возражение. В переулке между двумя зданиями женщина пыталась вытащить мальчика из-под перевёрнутого металлического каркаса, похожего на часть уличной лавки или временного ограждения. Рядом на коленях стоял мужчина, вероятно отец, прижимая одну руку к боку. Лицо у него было серым. Глаза ещё держались за жену и ребёнка, но во рту уже собиралась чужая слюна, слишком густая, слишком тёмная, слишком не его. Женщина этого не видела. Или видела и отказывалась знать. Отказ от диагноза — самая распространённая народная медицина. Охотник остановился на входе в переулок. Три заражённых шли к ним с улицы, привлечённые криком. Ещё один бился о заднюю дверь здания, будто пытался вспомнить, что такое ручка. Мужчина на коленях поднял голову, и в этот момент его лицо окончательно потеряло просьбу. Остался голод, тупой и оскорбительно честный. — Не подходите! — крикнула женщина Охотнику, решив, что перед ней очередная угроза. Похвальная широта оценки. — Я бы с радостью, — ответил он, поднимая трубу. — Но ваш супруг уже решил расширить семейный ужин. Она обернулась слишком поздно. Мужчина бросился не на Охотника, а на ребёнка — ближе, теплее, роднее, удобнее. Охотник ударил трубой ему по челюсти сбоку, разворачивая голову, затем плечом врезался в грудь и прижал к стене. Тело было ещё сильным, слишком сильным для обычного умирающего. Зубы щёлкнули у самого края его маски. Охотник почувствовал на ткани влажное дыхание, отвратительно живое для того, кто уже ушёл. Рукопашная с такими была плохой идеей. Замечательно. Ночь вообще делала коллекцию плохих идей и гордилась ассортиментом. Он ударил мужчину лбом о стену, потом ещё раз, затем подхватил с земли кирпич и вбил его в висок с такой точностью, какой хирург когда-то касался кости инструментом. Тело обмякло, но Охотник не отпустил сразу. Проверил. Дождался, когда оно перестанет пытаться возвращаться. Только потом позволил ему сползти по стене. Женщина закричала, но не так, как кричат при нападении. Так кричат, когда спасение и убийство входят в одну дверь, не сняв грязной обуви. — Он был жив! — сказала она, бросаясь к телу. — Был, — согласился Охотник. — Это досадное состояние закончилось до моего вмешательства. Она ударила его кулаком в грудь. Слабо, бессмысленно, с настоящей ненавистью. Он позволил. Один удар. Второй перехватил, потому что вокруг всё ещё были зубы, а семейная скорбь, как и религия, часто забывает смотреть по сторонам. — Потом, — сказал он. — Ненавидеть меня будете потом. Сейчас — ребёнок. Это подействовало не сразу, но подействовало. Она словно вспомнила, что мальчик всё ещё зажат под металлом. Охотник подсунул трубу как рычаг, нашёл точку, надавил плечом. Конструкция поднялась на несколько пальцев, женщина вытащила ребёнка, прижала к себе, захлебнувшись рыданием. Из улицы уже входили трое заражённых. Охотник не стал ждать благодарности, что было бы вульгарно. Он поднял кирпич, оценил расстояние, бросил в первого. Попал в лицо. Тварь качнулась. Мало. Он выругался коротко, почти уважительно к упрямству чужой патологии, схватил металлическую крышку от какой-то уличной коробки и ударил второго по колену, потом обрушил трубу на затылок первому, пока тот восстанавливал равновесие. Третий успел подойти слишком близко. Охотник развернулся, выставил трубу поперёк, упёрся концом в горло заражённого и толкнул его на острый край разбитой витрины. Стекло вошло в шею глубоко, но не решило вопроса окончательно. Конечно. В этом городе даже стекло работало без энтузиазма. Пришлось добивать тяжёлым камнем. Когда всё закончилось, он дышал ровно, но плечо ныло, а левая перчатка была испачкана чужой слизью. Это раздражало сильнее опасности. Опасность хотя бы честна. Грязь просто нагла. Женщина с ребёнком смотрела на него через тело мужа. В её лице смешались ужас, благодарность, ненависть и то тёмное понимание, которое приходит к людям, когда они видят: кто-то чужой сделал невозможное решение за них, и теперь можно жить, не имея права назвать его добрым. — Уходите с улицы, — сказал Охотник. — Наверх, за крепкую дверь. Не в толпу. — Вы убили его. — Я помешал ему начать с мальчика. Формулировка грубая, но медицински точная. Женщина вздрогнула, будто он снова ударил её, но ребёнок всхлипнул у неё в руках, и это решило спор лучше любых слов. Она отступила, не сводя с него глаз, потом побежала к жилому входу в конце переулка. Мальчик оглянулся один раз. Охотник не стал смотреть ему вслед долго. С детьми лучше не задерживать взгляд. Слишком много старых комнат, белых простыней, маленьких рук, удерживаемых взрослыми пальцами во имя высокой цели. Слишком много протоколов, где детский плач становился “реакцией объекта”. Он не сказал этого вслух. Некоторые грехи не требуют исповеди. Им достаточно не повторяться, когда появляется шанс. Дальше он двигался медленнее. Не из усталости, хотя усталость уже начинала собираться под лопатками, а из расчёта. Этот город был новыми охотничьими угодьями, но охотник, который с первого часа устраивает бойню в незнакомом лесу, обычно становится пищей для того, что в этом лесу действительно живёт. Он смотрел, где заражённые собираются гуще, где бегут живые, какие здания имеют крепкие двери, какие светятся изнутри, где можно найти инструменты, воду, чистую ткань. Он отметил, что многие тяжёлые металлические туши на улице могут служить укрытием, но некоторые горят и взрываются без всякого уважения к ближнему. Он отметил, что стеклянные стены лавок дают хороший обзор и плохую защиту. Он отметил, что местные огнестрелы громкие, быстрые и в руках паникёров столь же опасны для союзника, как для врага. Он отметил, что люди в форме ждут приказов даже тогда, когда приказы уже очевидно заражены. — Закон, порядок, служба, — пробормотал он, обходя место, где двое в форме пытались затащить в безопасный проход человека с разорванным горлом. — Любимое трио покойников. Всегда прибывают вместе, всегда поздно. Через несколько улиц он почувствовал запах лекарств. Не названия, не назначения, не местную систему торговли — просто запах. Спиртовая резкость, чистые повязки, травянистые и химические ноты, сухая бумага упаковок, мыло, горечь обеззараживания, стерильность, которая в этой ночи выглядела почти непристойно. Лавка была разбита, вход перекошен, стекло осыпалось на пол. Внутри никого не было — во всяком случае, живого и способного говорить. За стойкой лежала женщина в белом халате, шея у неё была разорвана, но тело ещё не поднялось. Он проверил расстояние, взял с пола тяжёлую подставку и одним ударом сделал так, чтобы оно уже не попыталось. Потом, поморщившись, вытер ладонь о чистую ткань, найденную на полке. Вежливость к мёртвым не должна переходить в халатность. Он не понимал почти ничего из местных надписей на коробках. Буквы были знакомы лишь частично, порядок слов — чужой, обозначения — из мира, который решил, что мелкий печатный шрифт способен заменить здравый смысл. Он перебирал упаковки не как покупатель, а как вор на складе незнакомой лечебницы: по запаху, форме, плотности, назначению, которое можно угадать руками. Чистые бинты — в сумку. Плотные повязки — в сумку. Маленькие острые лезвия в стерильных оболочках — забрать немедленно. Тонкие металлические инструменты, похожие на ланцеты, — тоже. Стеклянные пузырьки с резкой прозрачной жидкостью, от которой щипало нос, — годится для промывания, если не пить, а большинство бед города, судя по улицам, начались именно с неправильного употребления. Бурый раствор с тяжёлым запахом — возможно, для обработки ран. Зелёная едкая жидкость, оставляющая цвет на пальцах, — странная, но явно не декоративная; этот мир, похоже, любил делать медицину похожей на проклятие маляра. Он взял и её. Несколько чистых перчаток из тонкого странного материала он поднял, растянул, оценил, хмыкнул и тоже забрал. Если местная цивилизация умеет делать оболочки для рук, которые не пахнут кожей и не требуют выделки, пусть хотя бы это искупит часть её идиотизма. На дальней полке нашлись металлические ножницы, иглы, нити, маленькие склянки с жгучими жидкостями и широкие белые пластыри, которые держались на коже без завязок. Это почти примирило его с современностью. Почти. Затем из подсобки вышел заражённый аптекарь, всё ещё с табличкой на груди и с обрывком бумаги в кулаке. Охотник посмотрел на него, на табличку, на аккуратный халат, испачканный смертью, и вздохнул. — Даже после смерти при должности, — сказал он. — Трогательно. Бюрократия победила разложение. Он не стал тратить клинок. Подцепил ногой упавший стул, толкнул его под ноги заражённому, а когда тот рухнул, взял с прилавка тяжёлую каменную ступку и ударил в затылок. Ступка треснула, что было обидно: хороший был предмет, честный. Заражённый перестал шевелиться. Охотник забрал из кассы маленький нож для вскрытия упаковок, не потому что он был хорошим оружием, а потому что маленькие ножи полезны там, где большие идеи уже всех убили. Перед уходом он задержался у стены, где висел красно-белый знак в форме раскрытого зонта. Он видел его уже несколько раз: на коробках, бумагах, плакатах, пакетах, рекламных листах. Эмблема учреждения, вероятно. Или торгового дома. Или культа с хорошим отделом снабжения. Как бы оно ни называлось, в городе этот знак встречался чаще, чем здравый смысл. — Зонт, — сказал он тихо, глядя на эмблему. — Прекрасно. Сначала устраивают ливень из трупов, потом продают укрытие. Экономическая модель почти хирургическая. Он вышел через заднюю дверь и оказался в узком служебном проходе. Здесь было темнее, тише и опаснее. На улице смерть хотя бы шумела; в таких местах она сидит за углом и бережёт дыхание. Из открытого окна над ним доносился плач ребёнка или запись плача — в этом городе уже нельзя было доверять звукам. Охотник поднялся по лестнице в жилой дом, потому что с улицы приближалась новая группа заражённых, а широкое пространство без оружия, которое нельзя использовать, было дурным предложением. Внутри пахло варёной едой, пылью, страхом, мылом, старой тканью и тем домашним теплом, которое всегда выглядит особенно оскорбительно рядом с катастрофой. На стене висели фотографии чужих семей. На полу — игрушка с одним оторванным колесом. Дверь одной квартиры была открыта настежь, изнутри доносилось шлёпанье ног по мокрому полу. Охотник взял у стены длинную деревянную швабру или что-то близкое к ней, обломал конец о перила, получив грубое копьё. Плохое оружие. Значит, достаточно честное. Первый заражённый вышел из кухни, скользя по разлитой воде или супу; Охотник ткнул его в грудь, не чтобы убить, а чтобы оттолкнуть, затем ударил ногой в колено и вогнал обломанный конец под подбородок, прижимая голову к стене. Не смертельно. Но достаточно, чтобы пройти мимо, схватить тяжёлую керамическую вазу с тумбы и разбить её о череп. Второй выполз из комнаты, зацепившись брюхом за порог. С ним он не стал спорить: взял с пола тяжёлую чугунную сковороду, оставленную кем-то в коридоре, и применил её так, как, возможно, не предполагал изготовитель. Получилось убедительно. Посуда, в отличие от политики, иногда выполняла полезную работу. На втором этаже лестница была перегорожена телом мужчины в домашней одежде, который застрял между пролётами и всё ещё пытался подняться без половины лица. Охотник остановился, оценил расстояние, потом снял с ближайшей стены тяжёлую рамку с семейным портретом. На портрете все улыбались с тем беззащитным оптимизмом, который люди демонстрируют перед будущим, ещё не получившим инструкций. Он выбил стекло, обернул рамку тканью и использовал деревянный край, чтобы прижать голову заражённого к ступени. Слишком долго. Слишком грязно. В конце пришлось взять кирпич из рассыпавшейся кладки у окна. Кирпичи были хороши. Просты, надёжны, не требуют крови, лицензии и молитвы. При всей ненависти к архитектуре Охотник готов был признать за ней отдельные достоинства. Где-то за дверью справа всхлипнул ребёнок. Не запись. Живой. Очень тихий, задавленный всхлип, который взрослые просят детей издавать, когда верят, что тишина спасает. Охотник замер. За его спиной по лестнице уже поднимались двое заражённых, медленно, но с тем упорством, с каким плохая совесть приходит к старому врачу. Перед ним была дверь с цепочкой, запертая изнутри. Он не постучал сразу. Постукивать в доме, где мёртвые учатся ходить, — всё равно что рассылать приглашения на вскрытие. Вместо этого он встал спиной к двери, поднял обломок швабры и встретил первого заражённого ударом в горло, толкнул вниз, сбив второго, затем обрушил на них маленький столик из коридора. Столик сломался, но выиграл ему несколько секунд. Этого хватило, чтобы схватить тяжёлый металлический подсвечник с полки и превратить верхнюю ступень в место окончательного оформления диагноза. Дверь за его спиной тихо щёлкнула. Цепочка осталась на месте, но щель открылась на два пальца. В темноте показался глаз женщины. Тот самый глаз, который уже видел его в переулке. Рядом с ней, ниже, стоял мальчик, прижимая к груди мягкую игрушку так сильно, будто собирался задушить её раньше, чем мир доберётся до него. Женщина была бледная, губы искусаны, на щеке засохла кровь. Ненависть к нему никуда не делась. Благодарность тоже. Обе мешали ей говорить. — Вы… — начала она и остановилась. — Да, — сказал Охотник, глядя на цепочку. — К сожалению, всё ещё я. Снизу донёсся новый хрип. Ещё двое входили в подъезд, привлечённые шумом. Охотник повернул голову, потом снова посмотрел на женщину. Он мог пройти дальше. Дверь, семья, благодарность, укрытие — всё это пахло ловушкой не хуже канализации. Но у него в сумке были бинты, скальпели и жидкости, которые нужно рассортировать, плечо ныло, перчатка требовала чистки, а город за стенами продолжал вести себя как пациент, которому давно пора было умереть, но он решил забрать с собой персонал. Женщина сглотнула. Потом сняла цепочку. — Входите, — сказала она тихо. — Только… пожалуйста, не шумите. Охотник посмотрел на неё, на ребёнка, на тёмную квартиру за их спинами, на лестницу, где уже снова шевелились тела, и почти улыбнулся под маской. — Мадам, — сказал он, заходя внутрь и осторожно закрывая за собой дверь, — после этой улицы я готов признать тишину величайшим достижением вашей цивилизации. Не испортим же статистику.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . Квартира закрылась за ним тихо, но звук щёлкнувшего замка всё равно показался громче, чем должен был. После улицы, где всё кричало, горело, падало, билось о металл и умирало не с первого раза, эта тишина была почти неприличной. Она не обещала безопасности; безопасные места не пахнут так, как пахла эта квартира: страхом, горячей пылью от недавно погасших ламп, детской одеждой, дешёвым мылом, застоявшейся едой, лекарствами, которые ещё не знали, что сегодня их будут использовать не по расписанию, и тонкой, свежей кровью из ссадины на маленьком локте. Но тишина хотя бы не пыталась броситься на него зубами. Ворон, стоявший в прихожей с обломанной деревянной палкой в руке и трубой, подобранной на лестнице, под этим обстоятельством мысленно поставил аккуратную галочку. Новый мир был враждебен, шумен, грязен, полон незнакомых предметов и дурной организации, но иногда в нём встречались двери, которые закрывались. Для начала почти роскошь. Женщина стояла в двух шагах от него, не поворачиваясь спиной. Она держала мальчика одной рукой за плечо, другой — тонкий кухонный нож, слишком маленький для серьёзной работы и слишком большой, чтобы притвориться жестом. Нож дрожал. Не сильно, но достаточно, чтобы Ворон отметил: она боится не только того, что осталось на лестнице. Она боится его. Правильно. Он не стал ни приближаться, ни уверять, ни изображать оскорблённого благодетеля. Люди, требующие благодарности сразу после спасения, обычно просто меняют форму насилия на более удобную для себя. Он уже видел такое в церквях, лечебницах, кабинетах с мягкими креслами и комнатах, где детские руки привязывали к простыням “ради их же будущего”. Поэтому он остался у двери, медленно поставил трубу к стене, затем обломанную палку рядом, развернул пустые ладони и дал ей увидеть, что Чикаге всё ещё в ножнах. Это была почти вежливость. В его нынешнем положении — ещё и здравый смысл. Любое оружие, которое просит кровь, может подождать за дверью собственного тщеславия. — Дальше проходить? — спросил он. Женщина смотрела на узкую щель его шлема, на серебристую маску с выгравированными завитками, на чёрный высокий воротник, на тяжёлую перьевую мантию, которая делала его силуэт шире, темнее и, вероятно, менее человечным, чем было удобно для маленькой квартиры. В зелёном полумраке прихожей перья отливали сине-чёрным, местами болотным и маслянистым блеском, как крыло падальщика после дождя. Над плечами они ложились слоями, густо, почти роскошно, но роскошь эта не грела и не украшала: она предупреждала. Под ними виднелся тёмный длинный кафтан или плащ, местами потёртый, с красной тканью у пояса и красными лентами у ножен. На руках — серебристые, сегментированные перчатки с острыми, почти когтистыми пальцами; на предплечьях — гравированные пластины, похожие то ли на доспех, то ли на хирургический инструмент, который кто-то решил надеть вместо кожи. Из-под шлема падали длинные белые волосы, слишком светлые для его чёрной одежды и слишком живые для этого мёртвого города. У женщины на лице мелькнуло странное, почти обиженное непонимание: ещё вчера подобный человек мог бы показаться ей участником городского праздника, чудаком в дорогом костюме, рекламным актёром, сумасшедшим фанатом чего-то мрачного. Сегодня он стоял у неё в прихожей после того, как убил её мужа и спас её сына. Костюм перестал быть костюмом. Или, что хуже, не перестал. — В комнату, — сказала она наконец. — Только… туда. Не к кухне. И не к нему. — Условия разумные, — ответил Ворон. — Редкое явление за последние полчаса. Она не оценила. Он и не ожидал. Мальчик, в отличие от неё, смотрел с тем непереносимым детским восторгом, который способен выжить даже под лестницей, среди крови, рядом с телом отца, потому что детское сознание иногда спасается не разумом, а превращением ужаса в сказку. Для него Ворон был не преступником, не врачом, не охотником и не человеком, которому лучше не задавать вопросов. Он был огромной чёрной фигурой с перьями, серебряной головой, когтистыми руками и длинным оружием в красной обмотке. Он был невозможен. А невозможное ребёнку легче принять, чем взрослому, потому что взрослый сначала должен спросить, кто дал разрешение. Ворон прошёл в комнату, стараясь не задеть перьями узкий косяк. Квартира была маленькой, тёплой и слишком живой для того, что творилось снаружи. Диван с цветастым покрывалом, низкий столик, несколько детских машинок — не настоящих, игрушечных, это он понял по размеру и яркой нелепости, — книжки с картинками, кружка с засохшим тёмным напитком, шерстяной плед, рассыпанные мелкие кирпичики из цветного материала, на стене фотографии: женщина, мальчик, мужчина, которого он только что убил, все трое ещё в мире, где улыбка не требовала доказательств. Ворон не смотрел на фотографии долго. Не из деликатности. Просто некоторые предметы лучше не трогать взглядом, если не хочешь, чтобы они открыли старые шкафы в голове. Он остановился у окна. Не сел. Сесть — значит признать, что тело получило право на отдых; сейчас это было слишком доверительно по отношению к миру. За стеклом улица продолжала двигаться, как плохо зашитая рана. Внизу пробегали люди, некоторые уже без направления, просто от звука к звуку, от огня к темноте, от темноты обратно к огню. Две фигуры в форме пытались оттащить металлическое ограждение, но бросили его, когда из-за угла вышла группа заражённых. Где-то дальше снова взвыл тот механический голос, который город, вероятно, считал помощью. Из окон напротив кто-то махал полотенцем. Ни один человек внизу не смотрел вверх. Ворон отметил это отдельно. Люди редко смотрят вверх в начале катастрофы. Они ещё верят, что опасность обязана ходить по правилам. Женщина отвела мальчика к дивану и присела перед ним на колени. Её руки теперь дрожали сильнее, потому что дверь была закрыта, и телу наконец разрешили не держать лицо перед улицей. Она осмотрела его локоть, колено, царапины на шее, грязь на щеке. Мальчик терпел, только шмыгал носом и всё равно косился на Ворона. Женщина попыталась открыть шкафчик у стены, вытащила оттуда маленькую коробку с лекарствами, несколько пузырьков, белые рулоны, плоские упаковки и пачку тонких салфеток. Она раскрыла коробку на столе, но пальцы не слушались; крышка упала, пузырьки покатились по столешнице, один едва не свалился на пол. Ворон не повернулся сразу. Он досчитал до трёх, глядя в окно, потому что помощь, предложенная слишком быстро, часто выглядит как вторжение. На четвёртый пузырёк упал с края, и он поймал его, не глядя, серебряными пальцами перчатки. Женщина резко подняла нож. — Я сама. — Конечно, — сказал он. — Именно поэтому лекарство решило покинуть обсуждение. Она стиснула зубы. Он поставил пузырёк обратно на стол, на расстоянии от неё, не касаясь ни ребёнка, ни коробки. Запахи были знакомее надписей. Надписи здесь были издевательством: мелкие, ровные, одинаковые, уверенные в том, что больной человек в панике обязан читать как библиотекарь. Но запахи не врали так старательно. И они уже были знакомы. Один пузырёк — та же резкая чистящая жидкость, годная для первичной обработки, если не лить в открытую рану как идиот с полномочиями. Другой — бурый, тяжёлый, пригодный против грязи, запахом похожий на наказание. Третья зелёная дрянь по-прежнему выглядела так, будто её придумал человек, который ненавидел цвет кожи и хотел оставить подпись на каждом пациенте. Ещё были чистые полосы ткани, липкие края, мягкие белые тампоны, маленькие острые лезвия, упакованные отдельно. Не Ярнам. Не Хор. Но тело везде оставалось телом, а грязь везде оставалась грязью. Это было даже утешительно, если иметь дурной вкус к утешениям. — Сначала промыть, — сказал Ворон. — Потом убрать грязь. Потом закрыть. Не наоборот. Если закрыть грязь внутри, вы не лечите рану, вы сохраняете её для потомков. — Я знаю, как обработать царапину, — сказала она. — Тогда это будет редкий вечер: кто-то в городе знает, что делает. Она посмотрела на него с ненавистью. Потом на мальчика, который всё ещё прижимал к груди мягкую игрушку. Потом на собственные руки. Нож медленно опустился на стол. — Только быстро. — Быстро — это обычно причина, по которой потом режут глубже. Но я постараюсь не устраивать лекцию. Сегодня лекции плохо посещают. Он снял одну металлическую перчатку. Под ней рука была бледная, тонкая, с сухими пальцами, испачканная сажей и чужой кровью по краю ногтей. Он вымыл её в маленькой раковине у кухни так тщательно, как позволяла чужая квартира, странное мыло и тонкая струя воды, которая пошла не сразу, будто дом тоже колебался, стоит ли продолжать цивилизацию. Женщина следила за ним всё время. Он видел это боковым зрением. Правильно. Умная. Недоверие — не порок, а хорошо привитая кожа. Вернувшись, он выбрал чистую салфетку, смочил её прозрачной резкой жидкостью и присел перед мальчиком не слишком близко, чтобы не нависать. — Руку, — сказал он. Мальчик посмотрел на мать. Она кивнула, хотя лицо у неё было такое, будто кивок вырвали щипцами. Он протянул локоть. Ворон обработал ссадину осторожно, быстро, без лишних ласковых звуков, которыми взрослые часто пытаются выкупить у ребёнка право причинить маленькую боль. Мальчик зашипел, но не отдёрнул руку. Хорошая реакция. Лучше, чем у многих взрослых под ножом. — Щиплет, — сказал мальчик. — Значит, работает. Или притворяется убедительно. В медицине это, увы, частая стратегия. Мальчик моргнул, не поняв шутки, и всё равно почему-то улыбнулся. Женщина не улыбнулась. Зато внимательно посмотрела на то, как он очищает края раны, как не трёт лишнего, как проверяет, нет ли мелких осколков, как закрывает ссадину белой полосой так, чтобы она держалась, но не тянула кожу. Потом он взялся за её порез на щеке. Здесь пришлось ждать дольше: она почти отшатнулась, когда он поднял руку. — Я не собираюсь делать вид, что вы обязаны мне доверять, — сказал он. — Но кровь на лице — плохая приманка. Особенно в доме, где стены тоньше здравого смысла. — Вы всегда так разговариваете? — Нет. Иногда хуже. Она выдохнула коротко, почти сердито, но позволила. Он обработал порез так же точно, отметил синяк у виска, царапину на ладони, небольшое растяжение в запястье. Она молчала, пока он работал. Ворон не спрашивал о муже. Не говорил, что был прав. Не говорил, что сожалел. Сожаление не возвращает мёртвых, а оправдания только пачкают тех, кто ещё жив. Когда он закончил, она коснулась повязки пальцами и впервые посмотрела на него не как на угрозу, а как на задачу, которую невозможно решить привычными средствами. — Вы врач? Он замер на полсекунды. Полсекунды было достаточно, чтобы внутри поднялась старая белая комната, высокий потолок, запах крови под лекарственным спиртом, детский голос, превращённый в “реакцию”, чужие глаза под повязками, спокойные руки коллег, произносящих страшные слова так, будто они полируют серебро. Если бы он сказал “да”, пришлось бы уточнять. Если бы уточнил, в этой квартире стало бы тесно не от перьев, а от мёртвых. Ад, если он существовал, наверняка был не огненным. Скорее всего, там просто стояли все пациенты и спокойно просили закончить отчёт. — Немного, — сказал он наконец. — Был чем-то вроде полевого хирурга. — “Чем-то вроде”? — Лучшее описание для профессии, о которой приличные люди спрашивают до обеда, а не после конца света. Женщина не поняла всего, но поняла достаточно, чтобы не продолжать. Она поднялась, собрала лекарства обратно, затем устало провела ладонью по волосам. Мальчик, получив повязку, уже почти перестал плакать. Страх у детей иногда отступает скачками: ещё минуту назад мир разваливался, а потом оказывается, что серебряный человек с перьями умеет клеить белую полоску на локоть, и этого достаточно, чтобы любопытство высунуло голову из-под обломков. — А ты рыцарь? — спросил он. — Нет. — Супергерой? — Надеюсь, нет. Судя по улице, у ваших героев отвратительный график дежурств. — Ты из праздника? Мама говорила, что будет День города. Там должны были быть костюмы. Ворон посмотрел на женщину. Вот, значит, почему она не сошла с ума от его вида сразу. Город собирался праздновать себя. Какая точная форма проклятия: украсить пациента перед вскрытием. Он посмотрел на собственные перья, на серебряную перчатку, на красную ткань у ножен и признал, что для местного глаза действительно мог выглядеть как участник какого-то шествия. Мрачного, дорогого, плохо согласованного с комитетом развлечений. — Можно сказать, я с той части праздника, которую обычно отменяют после первого трупа. Мальчик нахмурился, обдумывая. Потом спросил: — А перья настоящие? — Некоторые вещи лучше не спрашивать при матери. — Почему? — Потому что матери любят чистые ответы. А мир, как ты, вероятно, уже заметил, халтурит. Женщина резко повернулась. — Ему семь. — Значит, он уже старше большинства решений, которые сегодня принимали взрослые. Она хотела возмутиться, но снаружи что-то грохнуло, и все трое на секунду замолчали. Ворон снова подошёл к окну. На улице внизу двое людей пытались перелезть через низкую ограду, один помогал другому, третий, заражённый, шёл за ними слишком близко. Ворон отметил расстояние, возможный выход, лестничный пролёт, дверь квартиры, прочность замка. Вмешаться отсюда было нельзя. Бессмысленные попытки героизма с третьего этажа обычно заканчиваются тем, что к списку пострадавших добавляется идиот с хорошими намерениями. Он остался у окна. Мальчик подошёл за ним почти бесшумно и остановился в шаге от перьев. — Можно потрогать? — Нет, — сказала женщина сразу. — Можно, — сказал Ворон одновременно. Они посмотрели друг на друга. Женщина раздражённо сжала губы. — Он не игрушка. — Совершенно верно, — согласился Ворон. — Игрушки, как правило, полезнее. Мальчик осторожно коснулся края перьевой мантии. Пальцы прошли по чёрным перьям, и те отозвались тусклым зелёно-синим блеском. Он ахнул почти счастливо. Ворон стоял неподвижно, чувствуя это прикосновение как нечто более опасное, чем хватка заражённого. Дети не умеют трогать осторожно в настоящем смысле. Они трогают так, будто мир ещё может оказаться добрым. Именно поэтому взрослые так старательно ломают им пальцы об свои идеи. Он позволил мальчику провести рукой по одному слою перьев, потом поднял серебряную перчатку. — А это? — Осторожно. Пальцы острые. — Как когти? — Как плохой характер, только честнее. Мальчик потрогал пластину на тыльной стороне перчатки, потом маленькие сочленения у пальцев. Серебристый металл был поцарапан, местами потемнел, в гравировке застряла грязь, а на одном суставе оставалось бурое пятно, которое Ворон не успел стереть. Женщина заметила пятно. Он тоже заметил, что она заметила. Никто не произнёс слово. В квартире и без того хватало мёртвого мужа. — Почему ты так одет? — спросил мальчик. — Чтобы плохие решения видели меня издалека и успевали пожалеть, что встали с пола. — Они жалеют? — Редко. Поэтому приходится помогать. На этот раз мальчик засмеялся. Коротко, удивлённо, будто смех сам выскочил и испугался того, куда попал. Женщина закрыла глаза на мгновение. Ворон понял: этот маленький звук сделал для неё больше, чем его перевязки. Неприятное открытие. Он предпочитал инструменты, результат которых можно измерить. Он повернулся к ней. — Разговор теперь будет проще, если я сниму маску. Она напряглась. — Зачем? — Потому что вы смотрите на шлем и разговариваете с угрозой. Это разумно, но утомительно. Мне нужно понять ваш мир, а вам, вероятно, нужно решить, запирать меня в ванной или кормить. — У меня нет причины вам доверять. — Есть одна. Плохая, но есть. Я пока не воспользовался хорошими причинами причинить вред. В эту ночь это уже почти рекомендация. Она долго молчала. Потом кивнула. Ворон поднял руки к шлему и снял его осторожно, без театра, как снимают не корону и не маску чудовища, а тяжёлую неудобную часть рабочего снаряжения. Под серебряной, узкой, глухой головой оказался человек куда моложе, чем женщина ожидала. Это было видно по тому, как изменилось её лицо: страх не исчез, но споткнулся. Бледная тонкая кожа, уставшие спокойные глаза, тёмные от бессонницы, но не безумные; прямой, почти бесстрастный рот; острые скулы; спутанные светлые волосы, пепельно-белые, влажные у висков от пота и дыма. На шее виднелись тёмные, похожие на чернила отметины, уходящие под воротник. На руке — похожие линии, слишком ровные, чтобы быть грязью, слишком личные, чтобы быть украшением. Без шлема он не стал мягким. Но стал возможным. Не сказочным вороном, не ходячей смертью, не участником праздника, заблудившимся в бойне. Человеком. Очень усталым, очень странным, но человеком. Мальчик посмотрел на него с новым интересом. — Ты молодой. — Грубое наблюдение, но не преступное. — Я думал, ты старый. — Я тоже иногда. Женщина неожиданно тихо фыркнула, не смехом даже, а выдохом, который не успел стать плачем. Потом отвернулась к кухне, словно ей нужно было срочно заняться чем-то обычным, иначе всё сорвётся. Обычное нашлось в маленькой кастрюле, в холодной плите, в тарелках, в банке с водой, в ножах, которые для еды, а не для обороны. Она открыла шкафчик, достала миски, потом остановилась, будто сама не поверила, что собирается кормить человека, убившего её мужа и заклеившего локоть её сыну. — У нас есть картошка с мясом, — сказала она, не оборачиваясь. — Немного. Я могу разогреть. Ворон посмотрел на странное устройство у стены, на ручки, на посуду, на то, как она движется среди всего этого почти автоматически. Он не понимал, как именно здесь добывают тепло без огня в привычном смысле, но не стал лезть с вопросами в тот момент, когда женщина держалась за быт, как за поручень над пропастью. Запах еды, когда она начала греться, оказался простым, понятным и почти жестоким. Картофель, мясо, жир, соль, лук. Не новая цивилизация. Не корпорация. Не мертвецы. Просто еда. Мир мог быть чужим сколько угодно, но голод оставался консервативным. — Садитесь, — сказала она. — После вас. Она обернулась. Он уже отодвинул стул у маленького стола. Жест был нелеп, старомоден и совершенно неуместен среди повязок, крови на лестнице и трупов за окном. Именно поэтому он его и сделал. Не потому что верил, что галантность спасает от эпидемии. Просто иногда внимание нужно сбить с ужаса на предмет: стул, тарелку, ложку, край скатерти. Мозг, зацепившись за мелочь, может пережить ещё минуту. Минута — уже материал. Женщина смотрела на отодвинутый стул так, будто он предложил ей подписать договор с дьяволом о хороших манерах. — Вы серьёзно? — Нет, — сказал он. — Но это лучше, чем большинство серьёзных вещей сегодня. Она села. Мальчик сел рядом, не сводя с него глаз. Ворон сел последним, так, чтобы видеть дверь и окно одновременно. Женщина заметила и это. Он взял ложку, осмотрел её, затем еду, затем поднёс ко рту. Картошка была мягкой, мясо пережаренным, соль неравномерной, но после дыма, крови и чужой улицы вкус показался почти непристойно человеческим. Он ел медленно, без жадности. Мальчик, вдохновлённый тем, что сказочный ворон умеет есть тушёную картошку, тоже начал есть. — Меня зовут Дэнни, — сказал он после нескольких ложек. — Это полезная информация. — А тебя? Ворон на секунду задумался. Имён у него было больше, чем хотелось, и каждое тянуло за собой работу, кровь или дверь, которую он предпочёл бы не открывать. Женщина слушала. Мальчик ждал. — Сейчас достаточно “Охотник”. — Это имя? — Это должность. Иногда честнее имени. — Ты охотишься на этих? — Пока они охотятся на всех остальных — да. Взаимность, к сожалению. Мать поставила ложку на край тарелки. — Вы правда не знаете, что происходит? — Я знаю, что люди кусают людей, мёртвые плохо лежат, стража стреляет не туда, город кричит через железные глотки, а повсюду встречается знак красно-белого зонта. Остальное — пробелы, которые я надеюсь заполнить до того, как они заполнят меня. — Это полиция, — сказала она после паузы. — Не стража. Полицейские. Они должны защищать город. Должны были. Новости говорили, что были нападения в горах. Каннибалы, бешеные собаки, какие-то банды. Потом говорили оставаться дома. Потом — что всё под контролем. — Когда кто-то говорит “под контролем”, лучше сразу искать выход. — Амбрелла тоже говорила, что помогает. У них здесь заводы, лаборатории, лекарства, больницы. Половина города так или иначе работает на них. Они всё время говорят по телевизору. Что всё нормально. Что они всё исправят. — Значит, у вас здесь тоже умеют строить храм из бухгалтерии. — Что? — Ничего. Местная болезнь знакома. Симптомы бюрократические, осложнения трупные. Она посмотрела на него странно — не испуганно даже, а так, будто в его словах было что-то слишком чужое и слишком точное одновременно. Потом опустила взгляд на стол, на тарелку Дэнни, на собственные руки. — Амбрелла здесь везде, — сказала она тише. — Работа, лекарства, школы, больницы, благотворительность. Если у кого-то в городе есть деньги, скорее всего, они от Амбреллы. Если кто-то что-то обещает — тоже часто они. Ворон ничего не ответил сразу. Только чуть повернул голову к окну, за которым город шумел, горел и продолжал умирать под теми же вывесками, что ещё вчера обещали ему здоровье. Для первого знакомства с новым миром этого было достаточно. Он уже понял главное: здесь снова всё начали не чудовища. Чудовища только продолжили.