2. Гнетущее прошлое.

После ужина квартира стала тише не потому, что за стенами утих город, а потому что внутри у каждого нашлось маленькое, временное занятие, за которое можно было держаться, не глядя прямо в дыру. Женщина убрала со стола тарелки, не включая яркий верхний свет; двигалась осторожно, почти бесшумно, будто каждый звук мог просочиться под дверь и позвать к ней улицу. Мальчик сидел на краю дивана, обхватив колени руками, и смотрел то на окно, закрытое плотной занавеской, то на Ворона, который стоял в полутени у стены, снова без шлема, но с перьевой мантией на плечах, слишком тёмной и тяжёлой для домашней комнаты с цветастым покрывалом и детскими книжками. Он поблагодарил за еду коротко, почти церемонно, будто находился не в квартире посреди умирающего города, а в доме, где ещё имело смысл соблюдать порядок жестов. Женщина посмотрела на него устало, потом, сама, кажется, удивившись себе, чуть улыбнулась краем губ. Не благодарно, не тепло, не доверчиво — скорее так, как человек улыбается нелепому предмету, который неожиданно не развалился в руках. — Не за что, — сказала она. — Странно слышать “спасибо” сегодня. — Странно его не сказать, — ответил он. — Мир уже достаточно сделал для невоспитанности. Она покачала головой, но больше не спорила. Эти старомодные манеры, тяжёлые и неуместные, как серебряная посуда на полевом перевязочном столе, начинали работать не как украшение, а как временная распорка. Женщина понимала это лучше, чем хотела признавать. Она держалась за кастрюлю, за ложки, за влажную тряпку, за необходимость поставить миски в раковину, потому что если перестать делать обычное, придётся услышать всё остальное: лестницу, где лежало то, что ещё утром было её мужем; улицу, где соседи стали пищей; сына, который пока не спросил главный вопрос просто потому, что его сознание ещё обходило этот вопрос по кругу, как зверь обходит капкан. Ворон это видел. Не сердцем — с сердцем у него давно были плохие деловые отношения, — а глазом человека, который слишком часто наблюдал, как дети сначала затихают после ужаса, потом начинают говорить о пустяках, потом улыбаются, потом вдруг ломаются на самом простом слове. Мальчик был слишком живой. Слишком любопытный. Слишком готовый трогать перья, спрашивать про когти, есть картошку и называть его то рыцарем, то человеком из праздника. Это не было спокойствием. Это была отсрочка. Тонкая стеклянная стенка между ребёнком и тем, что уже произошло. Ворон знал, что стенка треснет. Не сейчас, так через час. Не при нём, так ночью. И треснет она громко, потому что дети, когда наконец понимают потерю, плачут всем телом, а за дверью были заражённые, у которых слух заменял память. Он вернулся к окну, приоткрыл занавеску на палец и посмотрел вниз. В доме напротив мигал свет; не огонь, не свеча, а чужое ровное сияние, умирающее и возвращающееся с механическим упрямством. На улице кто-то полз вдоль бордюра, оставляя за собой тёмную дорожку. Двое заражённых стояли у подъезда соседнего здания и тыкались руками в стеклянные двери, не понимая, как войти. Чуть дальше валялась сумка, из неё высыпались какие-то круглые фрукты, и один заражённый наступил на них, поскользнулся, упал, долго пытался подняться и наконец просто пополз. Ворон почти пожалел, что у него нет человека, которому можно было бы сухо заметить: местная зараза имеет серьёзную уязвимость перед продуктовой лавкой. Потом вспомнил, что в комнате ребёнок, а мать держится за последние остатки тишины, и оставил комментарий внутри. Даже чёрный юмор иногда должен знать, где ему стоять. Не часто. Но иногда. — Мистер Охотник, — сказал Дэнни за его спиной. Ворон не обернулся сразу. Голос был ещё ровный, но уже тоньше, чем за ужином. Вот оно, подумал он. Не пришло. Только постучало. — Если это о перьях, я всё ещё не выдаю сертификатов подлинности. — Нет. Мальчик замолчал. Женщина на кухне тоже замерла. Слышно стало, как вода тонкой струёй бьёт по металлической раковине, потом и она оборвалась. Ворон отпустил край занавески и повернулся. Дэнни сидел на диване, маленький, слишком чисто перевязанный для такой ночи, с игрушкой в руках. Он смотрел не на Ворона, а куда-то в сторону прихожей, туда, где за дверью была лестница, а ниже — переулок, отец, кровь, удар кирпича, мгновение, которое ребёнок не видел полностью и потому ещё могло быть чем угодно. — Где папа? — спросил он. Женщина закрыла глаза. Ворон увидел, как её пальцы вцепились в край кухонного полотенца. Слишком сильно. До белых костяшек. Она хотела ответить первой и не могла. Или могла, но знала, что любое слово сейчас будет либо ножом, либо ложью, а рука у неё уже не держала ни того, ни другого. Ворон подошёл не ближе чем на два шага. Не сел рядом. Ребёнка в таком состоянии нельзя зажимать телом, нельзя окружать, нельзя класть ладонь на плечо без разрешения. Боль, только начавшая понимать себя, кусается хуже заражённого. — Что ты помнишь? — спросил он. Дэнни нахмурился, будто вопрос был неправильным. — Мы бежали. Папа упал. Мама кричала. Ты пришёл. Потом… потом я не видел. Мама закрыла меня. Потом папа не пошёл с нами. Последняя фраза вышла почти обиженной. Не горестной ещё. Именно обиженной, детской: почему не пошёл, почему остался, почему взрослые опять сделали что-то без объяснения. Ворон почувствовал, как в груди поднимается старое, бесполезное движение — желание отрезать правду чисто, сразу, чтобы не гноилась. Это была привычка хирурга. Плохая привычка, если пациент — семилетний мальчик посреди здания, окружённого заражёнными. — Он не мог подняться, — сказал Ворон. Это было не всей правдой. Не ложью ещё, но уже дверь к ней. Он услышал это сам и внутренне поморщился. Великолепно. Новый мир, новая лестница, старое ремесло: взять правду, согнуть ей позвоночник и назвать это перевязкой. — Почему? — спросил Дэнни. Женщина с кухни тихо сказала: — Дэнни… Но мальчик уже не слышал её как мать. Он смотрел на Ворона, потому что Ворон был последним, кто видел отца внизу. Сказочная фигура с перьями внезапно стала свидетелем. Свидетелей дети боятся и требуют одновременно. — Его укусили? — спросил мальчик. — Как тех людей? Ворон молчал дольше, чем следовало. На лестнице за дверью что-то скребнуло. Женщина вздрогнула. Дэнни тоже услышал, и глаза его сразу стали больше. Если сейчас он закричит, подумал Ворон, сюда придут все, кому скучно лежать мёртвыми. Он медленно поднял серебристую перчатку, ту самую, которую мальчик уже трогал раньше, и положил её на низкий стол между ними. Не на ребёнка. Не к нему в руки. Просто предмет. Тяжёлый, блестящий, с когтистыми пальцами и гравировкой, в которую въелась грязь. Детское внимание цепляется за предметы, когда земля уходит из-под ног. Иногда этого хватает на вдох. — Дэнни, — сказал он тихо. — Посмотри на руку. — Что? — На перчатку. Сколько пальцев? Мальчик моргнул. Губы у него дрожали. — Пять. — Хорошо. Сколько острых концов? — На каждом? — Именно. Он замялся, начал считать, сбился, снова посмотрел на перчатку. Слёзы уже стояли в глазах, но крик пока не вышел. Женщина в кухне повернулась к ним, непонимающая и почти возмущённая: как можно спрашивать такое сейчас. Ворон не посмотрел на неё. Пусть ненавидит. Ненависть взрослого легче пережить, чем детский вопль в доме, полном заражённых. — Пять, — сказал Дэнни наконец. — Но большой не такой острый. — Наблюдательно. Теперь слушай мой голос. Вдох носом. Не глубоко. Как будто прячешься от плохого сна. — Я не хочу. — Разумно. Я тоже много чего не хочу. Вдох всё равно. Мальчик попытался вдохнуть и сорвался на первый всхлип. Ворон чуть наклонил голову. — Тише. Не потому, что плакать нельзя. Можно. Просто этот дом сейчас полон невежливых слушателей. — Папа… — начал Дэнни. — Я знаю. — Он умер? Слово прозвучало неправильно. Слишком взрослое, выученное из чужих разговоров, ещё не наполненное настоящим весом. Женщина издала короткий звук и прикрыла рот ладонью. Ворон почувствовал, как что-то внутри него холодеет. Не от вопроса. От того, что ответ уже стоял на языке правильным, чистым, беспощадным. Да. Умер. И я сделал так, чтобы он не встал. Иначе он бы разорвал тебе горло. Вот правда. Вот стерильный разрез. Вот аккуратная формулировка, которой можно убить ребёнка быстрее, чем заражённый. Он опустился на одно колено, но всё ещё оставил расстояние. — Сейчас ты должен услышать не всё, — сказал он. — Только то, что поможет тебе дожить до утра. — Это нечестно. — Да. Дэнни замер. Видимо, ожидал, что взрослый начнёт спорить, утешать, обманывать гладко. Ворон не умел гладко, и, возможно, это спасало хотя бы часть мерзости. — Где он? — прошептал мальчик. — Внизу. Дальше сейчас нельзя. — Мы можем пойти за ним? — Нет. — Почему? — Потому что там больные. Много. Они идут на звук. Если ты закричишь, они придут сюда. Если мы откроем дверь, они могут подняться. Если твоя мать пойдёт вниз, ты можешь потерять и её. Это не ответ, который тебе нужен. Это ответ, который у нас есть. Мальчик смотрел на него, и слёзы наконец потекли. Не громко. Пока нет. Лицо начало ломаться медленно, как тонкое стекло под пальцами. Он прижал игрушку к животу и согнулся, будто хотел исчезнуть в ней. Первый настоящий всхлип вышел из груди, глубокий, почти животный, и Ворон понял: ещё секунда — и его прорвёт. Он снял с плеча одно длинное тёмное перо, уже надломленное у основания, вероятно испорченное в драке на лестнице. Протянул мальчику. — Держи. Дэнни всхлипнул. — Зачем? — Это плохой договор. — Какой? — Ты держишь перо и плачешь тихо. Не потому, что боль маленькая. Потому что за дверью голодные идиоты, которые не заслужили слышать твоё горе. Мальчик взял перо обеими руками. Оно было почти с его предплечье, чёрное, с зелёно-синим блеском у края, мягкое и странно настоящее. Он уткнулся в него лицом, как в нелепую, неподходящую игрушку. Плечи его затряслись. Ворон слышал, как он плачет, слышал каждый рваный вдох, но крика не было. Женщина подошла наконец, села рядом, обняла сына, и мальчик уже развернулся к ней, вцепился в её кофту, задыхаясь словами, из которых складывалось одно: папа, папа, папа. Ворон поднялся и отошёл к двери, взял трубу, проверил замок. Не потому, что это было нужно именно сейчас. Потому что ему тоже нужен был предмет, задача, порядок. Стоять рядом с детским горем, которое он не имел права ни лечить, ни резать, ни объяснять, было труднее, чем ломать черепа на лестнице. Скребущий звук за дверью не повторился. Или город, редкий случай, проявил такт. Ворон в это не верил, но готов был временно записать в статистику. Плач длился долго и коротко одновременно. Для ребёнка — вечность. Для улицы — несколько минут. Для Ворона — ещё одна комната в памяти, которую он не просил. Потом дыхание Дэнни стало сбиваться реже. Женщина шептала ему что-то в волосы, не обещания, не “всё будет хорошо”, а простые слова: я здесь, я рядом, дыши, тише, пожалуйста, дыши. Хорошие слова. Не ложь. Не правда. Мостик через минуту. Иногда медицина сводилась к этому: удержать живого на мостике, пока под ним проходит чёрная вода. Когда мальчик наконец отлепился от матери, лицо у него было мокрым и опухшим, глаза красными, но в них появилась пустота после первого удара. Опасная пустота. Если оставить её без дела, она снова наполнится вопросом. Ворон вернулся к столу, взял свою перчатку и повернул её так, чтобы свет упал на сочленения. — Дэнни. Мальчик поднял глаза. — Твой мир устроен безобразно. Мне нужна помощь. Женщина посмотрела на него с недоверием, но не вмешалась. Ребёнок шмыгнул носом. — Ты не знаешь? — Почти ничего. Это унизительно, но полезно признать до того, как тебя убьёт дверная ручка. — Дверная ручка не убьёт. — Значит, уже хорошая новость. Дэнни чуть слышно фыркнул, ещё сквозь слёзы. Ворон принял это как успех, хотя успех был размером с булавочную головку. В такие ночи даже булавочная головка может держать повязку. — На улице, — сказал Ворон, подбирая слова, чтобы не называть вещи чужими аналогами, — большие железные штуки. Люди садятся внутрь. Они движутся без животных. Что это? — Машины, — сказал Дэнни, всё ещё хлюпая носом. — Ты что, не знаешь машины? — Теперь знаю слово. Почему они иногда горят? — Потому что сломались. Или врезались. Там… двигатель. И бензин. — Бензин, — повторил Ворон осторожно, как новое название яда. — Это жидкость? — Да. Она в машине. От неё машина едет. Но она горит. Нельзя рядом с огнём. — Наконец-то вещество с честной биографией: едет, горит, убивает. Запомню. Мальчик посмотрел на мать, будто хотел проверить, можно ли смеяться. Она не улыбалась, но и не запрещала. Он тихо сказал: — Ты правда не знаешь машин? — Я знаю достаточно, чтобы не стоять рядом с теми, которые дымятся. Остальное ты сейчас исправляешь. — А светофор знаешь? — Это светящийся судья на перекрёстке? — Ну… да. Красный — стой, зелёный — иди. Для машин и людей. — Судя по сегодняшнему вечеру, ваш светящийся судья потерял власть. — Потому что все паникуют. — Паника — форма народного самоуправления. Обычно недолгая. Дэнни снова шмыгнул, но уже внимательнее посмотрел на окно, будто мир за ним стал не просто ужасом, а набором вещей, которые можно объяснять. Ворон продолжил. Он спрашивал не слишком быстро, не давая мальчику провалиться обратно, но и не превращая разговор в игру настолько явно, чтобы унизить его боль. Дети чувствуют, когда их отвлекают. Лучше пусть думает, что помогает взрослому идиоту из перьев выжить. — Маленькие чёрные коробки, которые люди держат у уха. Они говорят с ними. Это не магия, надеюсь. — Телефоны. По ним звонят. — Кому? — Другим людям. Если сеть работает. — Сеть? — Ну… — Дэнни нахмурился. — Она в воздухе. Или на вышках. Я не знаю. Мама знает лучше. Женщина тихо сказала: — Связь. Через станции. Сейчас она почти не работает. Линии перегружены или повреждены. Ворон кивнул. Невидимая система голоса, которая ломается ровно тогда, когда нужна. Прекрасно. По уровню надёжности новый мир уверенно догонял старые церкви. — Если маленькая коробка молчит, — сказал он, — значит, помощь может не услышать. — Да, — сказал Дэнни. — Но можно попробовать девять-один-один. — Это число? — Экстренный номер. Полиция, скорая, пожарные. — Три службы, одна молитва. — Это не молитва. — Сегодня разница неочевидна. Мать впервые за разговор издала короткий усталый смешок. Не радостный. Сломанный, но настоящий. Дэнни посмотрел на неё, и это тоже помогло: если мама может издать такой звук, значит, мир ещё не полностью ушёл под воду. — А люди в синей форме? — спросил Ворон. — Полиция? — Да. Они ловят плохих людей. — Сегодня плохие люди ловят их с большим энтузиазмом. — Они должны помогать. — Должны — очень распространённое заболевание учреждений. Женщина устало потерла глаза. — Он не поймёт. — Поймёт позже. К сожалению. — А эти… больные, — спросил Дэнни, снова опасно приблизившись к главной теме. — Они все были людьми? Ворон положил перчатку на колено. — Да. — Они станут обратно? Тишина стала плотнее. Женщина напряглась, но Ворон ответил быстрее, пока вопрос не вырос к отцу. — Нет. Если кто-то стал таким, нужно уходить. Не спорить. Не звать. Не трясти за плечи. Не давать руку. Если он упал и снова встал неправильно — отойти. Если идёт на тебя — закрыть дверь. Если двери нет — лезть выше, прятаться, звать взрослого, который не плачет громче тебя. — А если это знакомый? — Особенно если знакомый. Дэнни опустил глаза. Перо в его руках дрогнуло. Ворон уже видел, куда идёт мысль, и повернул её чуть в сторону, грубо, но вовремя. — В доме есть другие выходы? — Чёрная лестница, — сказала женщина. — Пожарная. Через кухню в коридор, потом дверь в конце. Но я не знаю, открыта ли она. — Запомнил. Вода? — В ванной. На кухне. Пока идёт. — Нужно набрать. Женщина кивнула. Она уже понимала, что разговор с ребёнком одновременно становится планом. Это было полезно для всех троих. Дэнни вытер нос рукавом. — В ванной есть большой кран. И ванна. — Ванна — это хорошо? — Ну да. Там моются. — Сегодня в ней будет сидеть вода, а не достоинство. Достоинство подождёт. Мальчик не понял, но мать поняла и встала. — Я наберу. — Тихо, — сказал Ворон. — И без света у окна. Она кивнула и ушла. Дэнни остался с ним, уже уставший, но всё ещё цепляющийся за роль учителя. Ворон продолжил задавать вопросы: о подъездах, о замках, о том, где в доме хранятся тяжёлые инструменты, есть ли внизу место, куда люди выбрасывают ненужные вещи, бывают ли у соседей оружие, почему некоторые двери открываются маленькими металлическими пластинами, что означает красный мигающий свет на стене, почему из потолка могут начать лить воду, если дом решит, что горит. Часть ответов мальчик не знал. Часть объяснял неправильно, с детской уверенностью, которая в другое время была бы смешной. Ворон отделял полезное от сказочного. Машины едут на горючей жидкости. Телефоны могут звать, если сеть жива. Полиция перегружена. Новости лгут или запаздывают. Вода ещё идёт. Электрический свет может погаснуть. Заражённые идут на шум. Дверь лучше улицы. Верхний этаж не всегда лучше, если нет выхода. Толпа опаснее одиночки. Дети знают план здания лучше взрослых, потому что играют там, где взрослые только проходят. — А телевизор? — спросил Дэнни, оживившись на знакомом слове. — Ты не знаешь телевизор? — Это светящаяся коробка, где люди без тела говорят гражданам не умирать слишком заметно? — Там показывают новости и мультики. — Значит, коробка двуличная. Опасный признак. — Мультики хорошие. — Тогда ей зачтётся на суде. Дэнни зевнул так широко, что фраза о мультиках утонула в усталости. Слёзы, страх, еда, вопросы и тёплая квартира сделали своё дело. Ворон заметил, как голова мальчика начинает клониться, как пальцы всё ещё держат перо, но уже слабее. Женщина вернулась из ванной; по её рукавам было видно, что она торопилась и разлила воду. Она посмотрела на сына, и в её лице снова возникла боль, но теперь она была тише. Не меньше. Просто глубже. — Дэнни, ложись, — сказала она. — Я не хочу. — Никто не хочет, — сказал Ворон. — Сон вообще редко спрашивает разрешения. В этом он похож на налогового чиновника, только полезнее. — Ты будешь здесь? — спросил мальчик сонно. — У двери. — С пером? — Перо у тебя. Это, видимо, теперь часть договора. Дэнни слабо улыбнулся и позволил матери уложить себя на диван. Она принесла подушку, накрыла его пледом, села рядом и гладила по волосам, пока дыхание не стало ровным. Несколько раз мальчик вздрагивал, будто собирался снова спросить, где отец, но усталость каждый раз утягивала его глубже. Ворон стоял у окна, потом у двери, потом снова у окна, не давая себе смотреть на них слишком долго. Детский сон после первого горя — вещь беззащитная и оскорбительно доверчивая. Он не заслуживал быть рядом с ним. Но дверь, к сожалению, не интересовалась вопросами заслуг. Когда Дэнни наконец уснул, мать ещё несколько минут не двигалась. Потом осторожно высвободила руку, поднялась и подошла к Ворону. Говорила она тихо, почти без голоса. — Что мне сказать, когда он снова спросит? Ворон посмотрел на неё. Без шлема это было хуже: лицо не скрывало усталости, и ей легче было увидеть, что вопрос попал туда, где у него нет брони. — Правду вы сейчас не удержите, — сказал он. — Я знаю. — И он не удержит. — Я знаю, — повторила она, и губы её задрожали. — Но если я совру… — То сделаете то, что делают живые, когда правда слишком шумная для комнаты. Она закрыла глаза. — Я не хочу говорить ему, что отец жив. — Не говорите. — Но и сказать, что он… — Она не договорила. — Скажите, что он не смог подняться с вами. Что сейчас нельзя идти вниз. Что утром, если будет утро, вы решите, как искать его. Это не чистая правда. Но чистые вещи сегодня подозрительны. Женщина посмотрела на спящего сына. Перо лежало у него под щекой, тёмное, нелепое, сказочное. Потом она посмотрела на Ворона. — Вы так говорите, будто ненавидите ложь. Он усмехнулся одними губами. — Ненавижу. Особенно когда она полезна. — Тогда почему советуете? Он долго молчал. За дверью было тихо. Снаружи город продолжал умирать, но в этой квартире на несколько минут установилось что-то похожее на отсрочку приговора. — Потому что хорошие решения закончились до моего прихода, — сказал он наконец. — Остались плохие и те, после которых ребёнок дышит тише. Она отвернулась, прикрыла рот ладонью и беззвучно заплакала. Ворон не подошёл. Не утешил. Не положил руку на плечо. Он просто стоял рядом с дверью, слушал лестницу, держал трубу в серебряной перчатке и понимал, что снова согласился на ложь. Не ради Хора. Не ради протокола. Не ради учреждения, которое велит скрывать кровь под чистой формулировкой. Ради мальчика, который сейчас спал с пером под щекой и ещё не знал, что утром боль найдёт его снова. Это не делало решение хорошим. Но в этом мире, похоже, хорошие и плохие решения умерли первыми. Остались только те, после которых кто-то ещё может прожить следующую минуту.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . День после первой ночи не пришёл в квартиру как утро. Он просто просочился через занавески серым, больным светом, который не имел сил быть рассветом и не имел совести оставаться ночью. Город за окнами всё ещё шумел, но уже иначе: меньше человеческих криков, больше отдельных ударов, далёких хлопков, коротких очередей огнестрельного оружия, скрежета металла, визга неизвестных механизмов и того низкого, вязкого гула, который появляется там, где паника перестала быть вспышкой и стала средой. Ворон почти весь день провёл у окна, отодвигая занавеску на толщину пальца и наблюдая. Не сторожил красиво, не размышлял высоко, не представлял себя последним стражем маленькой квартиры среди мёртвого города. Он просто считал. Сколько заражённых проходит по улице за четверть часа. Кто двигается на звук, кто на движение, кто тупо бредёт по прежнему маршруту, как испорченный механизм, которому оставили последний приказ. Какие двери внизу открыты. Где разбито стекло. Где горит, где дымит, где пахнет опаснее всего. Где лежит тело, которое не шевелилось с утра, а где лежит тело, которое каждые несколько минут пытается повернуть голову. Город становился охотничьими угодьями не тогда, когда охотник достаёт оружие, а тогда, когда он перестаёт видеть хаос и начинает видеть тропы. Квартира за его спиной жила в урезанном, осторожном режиме. Женщина — теперь он знал, что её зовут Эмили, хотя имя пока не пристало к ней, как не пристаёт бинт к мокрой коже, — двигалась между кухней, ванной и комнатой почти бесшумно. Дэнни спал дольше, чем должен был, потом проснулся с опухшим лицом, спросил про воду, про окно, про перо, но не про отца. Ворон отметил это не как облегчение, а как отсрочку. В детском горе вопросы не исчезают; они просто стоят за дверью и ждут, когда взрослые ослабеют. Мальчик ел плохо, но ел, держал тёмное перо рядом с собой, иногда трогал повязку на локте и исподтишка смотрел на Ворона так, будто тот одновременно был чудовищем из сказки, плохим врачом, стражем двери и человеком, которого нельзя понять, но можно использовать как стену. Это было разумно. Ворон вообще считал, что детей слишком редко учат использовать взрослых как стены. Обычно их учат доверять, а потом удивляются, почему стены оказались из бумаги. К полудню он уже знал, что дом не защищён. Квартира была лучше улицы, но это была низкая похвала. Дверь держалась на замке, цепочке и надежде, а надежда имела отвратительную репутацию как строительный материал. Лестничная клетка ниже была загрязнена телами, кровью и запахом, который мог тянуть заражённых. Где-то на первом этаже оставалась открытой дверь в подъезд, и это было хуже всего: любой шум на улице мог привести внутрь новую группу, а узкие лестницы превратить в мясорубку. Пожарный выход — слово он узнал от Эмили, хотя смысл понял по расположению и конструкции раньше, — мог стать путём спасения или путём нападения, смотря кто найдёт его первым. Соседние квартиры были неизвестны. Неизвестность в доме всегда опаснее темноты: темнота хотя бы честно признаёт, что ничего не показывает. Ближе к вечеру Эмили подошла к нему сама. До этого она старалась не обращаться к нему без необходимости, словно любое слово подтверждало бы, что он стал частью их квартиры, а она ещё не была готова позволить этому случиться. Она остановилась в двух шагах от окна, не слишком близко к нему и не слишком далеко, сжав в руках кухонное полотенце. На лице у неё было то выражение, с которым люди сообщают плохие новости не потому, что надеются на решение, а потому, что дальше молчать уже неприлично. — У нас мало еды, — сказала она тихо. — Воды набрали, но ненадолго. Есть немного крупы, картошка, остатки мяса, печенье для Дэнни. Лекарств почти нет. Если мы будем сидеть здесь… — Вы не будете сидеть здесь долго, — сказал Ворон, не отрывая взгляда от улицы. Она напряглась. — Что это значит? — Что это место нужно сделать менее глупым, пока оно ещё притворяется убежищем. — Вы уходите? Вопрос вышел слишком быстро. В нём была не только тревога, но и обида, которую она сама, вероятно, не хотела признавать. Вчера она боялась, что он останется. Сегодня боялась, что уйдёт. Человеческая психика была чудовищно непоследовательна, зато очень пригодна для выживания: она хваталась за любой предмет, который не падал первым. Ворон повернулся к ней. — Да. Ночью. Она побледнела. — Вы сказали Дэнни, что будете у двери. — И буду, пока дверь не станет способна прожить несколько часов без моего самолюбия. — Вы нас бросаете. Он посмотрел на неё спокойно, без обиды. Обвинение было ожидаемым, почти здоровым. Люди, которые никого больше не обвиняют, обычно уже сломались. — Если бы я хотел уйти, я бы ушёл вчера, пока вы спали. — Тогда зачем ночью? — Днём улица смотрит слишком многими глазами. Ночью заражённые всё ещё двигаются, но хуже различают то, что не шумит и не пахнет как человек. Я шумлю мало. Пахну, к счастью, не как приличный гражданин. Она невольно вдохнула, будто только сейчас осознала запах, который всё это время был рядом. От него действительно нельзя было избавиться: под дымом, кровью, пылью, чужой грязью и лекарствами держалась тяжёлая, сухая нота ладана. Не домашнего, не праздничного, не церковного в её смысле, а старого, въевшегося в ткань, металл, волосы и кожу так глубоко, будто это был не запах, а часть конструкции. Ворон знал, что его можно облить кровью, протащить через канализацию, вывалять в пепле, и всё равно где-то под этим останется ладан. Ярнам умел клеймить не хуже учреждений. Разница только в том, что печать иногда оказывалась полезной. — Они не почуют вас? — спросила она. — Они почуют что-то. Но не еду. Не живую теплоту. Не страх. Ладан — плохая приправа для их аппетита. — Вы говорите о них так, будто уже всё поняли. — Нет. Я понял, что ничего не понял. Это лучшее начало. Он наконец отошёл от окна и взял с низкого столика блокнот, найденный в одной из кухонных тумб, и короткий карандаш. Блокнот был детским, с нарисованным улыбающимся животным на обложке. Ворон не стал комментировать. Лучшие медицинские записи нередко начинались на неподходящей бумаге; важно, чтобы потом оставался смысл, а не достоинство. — Мне нужно знать дом, — сказал он. — Где жили люди. Кто мог остаться. Какие двери обычно открыты. Где хранятся инструменты. Где мусорный проход. Где лестница на крышу, если есть. Кто из соседей стар, болен, вооружён, пьян, глуп или всё сразу. Эмили смотрела на него несколько секунд, потом взяла стул и села за стол. Лицо её изменилось: страх никуда не ушёл, но получил задачу, а задача всегда делает страх менее липким. Она начала рассказывать. На втором этаже — семья с двумя детьми, но она не знает, дома ли они. На третьем, напротив, старик мистер Грей, почти не выходит, у него инструменты, он всё время чинил что-то в коридоре. Над ними молодая пара, громкие, часто ссорились. На первом этаже жил мужчина, который работал ночами, мог вернуться поздно. В подвале — кладовая и старые велосипеды, но дверь туда часто заклинивает. Пожарная лестница выходит во двор, там мусорные баки и узкий проход между домами. В конце коридора на этаже есть хозяйственный шкаф, но ключ обычно у управляющего. Ворон записывал коротко, не всегда словами; иногда знаками, стрелками, грубыми схемами. Эмили следила за его рукой и, кажется, впервые видела в нём не только человека в жутком костюме, но и того, кто строит порядок без разрешения властей. Это было полезнее, чем доверие. Ночью они вышли вместе. Не далеко: только за дверь, в коридор, до поворота у лестницы, но для Эмили это было так, будто он вывел её на край крыши. Дэнни спал на диване с пером под ладонью; Ворон оставил у него на столике стакан воды и попросил Эмили не поправлять плед, если мальчик начнёт ворочаться, потому что лишние движения в комнате ночью делают взрослого спокойнее, но ребёнка будят. Она хотела возразить, потом решила, что человек, который вчера заставил её сына плакать тихо, возможно, разбирается в неприятных вещах лучше, чем ей нравится. У двери он показал ей жест: два пальца вниз — стоять; ладонь — назад; короткое касание стены — шум; указание на глаза — смотреть; на рот — молчать. Простые правила. Лучше любых речей. Речи вообще были роскошью для тех, кто не стоит в коридоре, где снизу тянет запахом мёртвого подъезда. Они открыли дверь медленно. Сначала цепочка, потом замок, потом щель. Коридор был тёмный, но не полностью: где-то внизу мигал аварийный свет, и его слабый красный отблеск поднимался по лестнице, будто дом дышал воспалённой глоткой. Ворон вышел первым, без шлема не пошёл — маска снова закрывала лицо, серебряная, узкая, с тёмным визором, возвращая ему нечеловеческий силуэт. Эмили следовала за ним на расстоянии, сжимая в руках тяжёлую сковороду, которую он выбрал вместо ножа. Она хотела взять нож. Он сказал, что нож в неопытной руке — это просьба подойти ближе. Сковорода, по его словам, хотя бы честно признаёт свою тупость. Она не оценила, но взяла. На лестничной площадке второго этажа скреблось двое. Один заражённый стоял у двери квартиры, тыкаясь лбом в дерево с тупым постоянством. Второй сидел на ступенях, будто устал, но когда Ворон едва слышно щёлкнул ногтем по перилам, голова у него повернулась слишком быстро. Значит, звук. Не взгляд. Запах — позднее или слабее. Хорошо. Ворон поднял руку, останавливая Эмили, и отступил не вниз, а к маленькой кладовке у изгиба коридора, которую заметил ещё днём. Там на полу почти ничего не было: несколько пустых коробок, сломанная швабра, старая тряпка. Он заранее убрал оттуда стеклянные бутылки и металлическое ведро, чтобы ничего не звякнуло во время работы. Место казни, как выразился бы кто-то с театральным вкусом. Сам Ворон предпочёл бы “удобный участок для оформления осложнений”. Он щёлкнул ещё раз, уже громче, и заражённый со ступеней пошёл к нему. Эмили за его спиной перестала дышать. Заражённый не бросался, не рычал громко, не шёл красивым кошмаром; он просто шаркал, цепляя подошвой ступень, с открытым ртом и мутным взглядом. Ворон отступал ровно настолько, чтобы вести его за собой, не давая приблизиться к женщине. В кладовке он встал сбоку от входа. Когда заражённый вошёл, Ворон захлопнул дверь почти до конца, оставив щель, толкнул его плечом к стене, подсёк ногой и сразу прижал коленом между лопаток. Руки у твари оказались сильнее, чем у обычного больного, но плохо направлены. Хорошо. Он вытащил липкую ленту, которую Эмили днём назвала скотчем, и грубо заклеил рот, обмотав нижнюю часть лица несколько раз. Зубы всё равно щёлкали под ней, влажно и зло, но звук стал глухим. Ворон посмотрел на это с сухим удовлетворением. Наконец-то местная цивилизация произвела что-то, что улучшило разговор. Эмили стояла в дверях кладовки белая как простыня. — Что вы делаете? — Учусь. — Это человек. — Уже нет. Но остатки человека очень поучительны. — Вы не можете… — Могу. И если вы хотите, чтобы ваш сын дожил до утра, вам придётся потерпеть моё образование. Она отшатнулась, но не ушла. Ворон отметил это с уважением. Не одобрением, не теплом, а именно уважением: она не смотрела красиво, но смотрела. Большинство людей предпочло бы отвернуться, а потом требовать, чтобы результат оказался чистым. Он работал быстро, грубо и без крови — своей крови. Кухонный нож оказался именно тем, чем он его считал: дешёвым, слабым, с плохой сталью и рукоятью, которая норовила скользнуть в ладони. Для живой кухни достаточно. Для мёртвого города — оскорбление. Он проверил реакцию заражённого на боль: неглубокий порез по предплечью, укол в бедро, давление на сломанный палец. Почти ничего. Дёргается, но не отступает. Не бережёт конечность. Значит, повреждение мягких тканей не убеждает. Он проверил сустав: резкий рывок плеча назад, вывих, хруст, рука стала хуже работать, но тварь всё равно пыталась ползти. Значит, ломать можно, но нужно окончательно. Он проверил челюсть, не вскрывая лишнего: удар рукоятью ножа сбоку, потом деревянным обломком под подбородок. Мышцы продолжают работать, но при сильном повреждении нижней челюсти укус теряет часть силы. Полезно. Грязно. Эффективно. Он записал в блокнот короткими строчками, стоя на одном колене рядом с дёргающимся телом, и эта поза — врач над пациентом, пациент с заклеенным ртом, женщина у двери — на секунду вернула ему такое прошлое, что он едва не сломал карандаш. Он не остановился. Остановка была бы роскошью покаяния. Покаяние пусть сидит в углу и ждёт, пока работа закончится. Он сделал последний опыт с головой. Не романтично: удар трубой в висок. Заражённый ослаб, но попытался двигаться. Ещё удар, выше. Судорога. Третий — в затылок, с правильным углом и достаточным весом. Тело наконец стало телом. Ворон несколько секунд смотрел на результат, потом записал: “Голова. Только крепкий удар. Нож слабый. Лучшее — тяжёлый тупой предмет, топор, качественное лезвие. Повредить челюсть — снизить опасность укуса. Конечности — лишить движения, не считать смертью.” Почерк получился ровнее, чем он ожидал. Рука помнила Хор. Рука, мерзавка, всегда помнила. Эмили сглотнула. — Вы… всегда так? — Нет, — сказал он, поднимаясь. — Иногда у меня были приличные инструменты. Её лицо исказилось. — Это должно было быть смешно? — Нет. Это должно было быть короче, чем правда. Второго заражённого он уже не изучал. Выманил тем же способом, но увёл не в кладовку, а к площадке, где заранее положил у стены тяжёлую ножку от сломанного стола. Заражённый шёл на звук, потерял равновесие на ступени, и Ворон помог ему упасть так, чтобы голова оказалась ниже ног. Потом ударил. Один раз не хватило. Второй хватил. Эмили отвернулась, но не закричала. Хорошая ученица, если бы он имел право так думать. Он не имел, но мысль всё равно возникла. К утру она будет ненавидеть его за увиденное. Вероятно. И всё равно запомнит, куда бить. Дальше он отправил её обратно в квартиру. Она возразила, но тихо, без силы. Ворон сказал, что её задача — дверь, ребёнок, вода, тишина. Его задача — коридор. Разделение труда спасло больше людей, чем героизм, хотя редко получало песни. Она ушла, всё ещё держа сковороду, и закрыла за собой дверь так осторожно, будто боялась обидеть замок. Оставшуюся ночь Ворон рыскал по дому. Именно рыскал: не ходил как владелец, не обыскивал как полицейский, не крался красиво как театральная тень. Он двигался от двери к двери, от шума к тишине, от запаха к щели, проверяя, где есть жизнь, где смерть, где опасность слишком велика для текущей выгоды. В квартиру мистера Грея удалось попасть через незапертую дверь. Старика внутри не было, или он ушёл умирать в другое место; зато инструменты остались. Молоток, отвёртки, моток проволоки, коробка гвоздей, плоскогубцы, небольшая ножовка, изолента, тяжёлый разводной ключ, старый ремень, кусок цепи. Ворон осмотрел всё это с тем почти нежным вниманием, которое нормальные люди оставляют драгоценностям. Цивилизация нового мира производила чудовищное количество мусора, но в мусоре часто лежала истина. Молоток не лжёт. Проволока не требует веры. Ножовка не обещает спасения, зато иногда отделяет ненужное от нужного. Очень приличная философия для инструмента. В соседней кухне он нашёл консервы, сухие хлопья в яркой коробке, мешок риса, несколько бутылок воды, сахар, соль, две банки кофе, пакеты с чем-то хрупким и солёным, что пахло едой, но выглядело как строительный материал для голодных детей. В другой квартире — аптечку, чистые полотенца, фонарь, батарейки, маленький радиоприёмник, который он не понял, но забрал, потому что вещь с ручками и шкалой могла оказаться полезной или хотя бы послужить ударным предметом при достаточном разочаровании. В кладовке над лестницей он нашёл верёвку, старую куртку, коробку свечей и складной нож, лучше кухонного, но всё ещё недостаточно хороший для честной войны с черепом. Пожарный топор за стеклом на первом этаже он увидел через пролёт и долго смотрел на него. Хорошее оружие. Правильный вес. Хорошая форма. Настоящий аргумент против плохой анатомии. Но стекло, крепление, металлическая дверца и трое заражённых внизу означали шум, драку и возможное пробуждение половины дома. Ворон тихо вздохнул. Лучшие инструменты часто лежат там, где их забирают только покойники и идиоты. Сегодня он не собирался повышать квалификацию ни в одной из категорий. Он вернулся под утро, когда серый свет снова начал трогать занавески. Сумки были тяжелее, чем хотелось, плечо болело, пальцы пахли чужой пылью, мылом, старой кровью, металлом и ладаном, который всё равно пробивался сквозь всё, как дурная наследственность. Эмили открыла после условного тихого стука: два коротких, пауза, один. Глаза у неё были красные. Она не спала. Конечно, не спала. Люди любят спрашивать о доверии, а потом проводят ночь у двери с тяжёлой сковородой. Когда она увидела еду, лицо её изменилось быстрее, чем она успела спрятать. Радость в такую ночь выглядит почти постыдно: несколько банок, вода, рис, сахар — и человек уже готов заплакать не от горя, а от возможности кормить ребёнка ещё один день. Дэнни, проснувшийся от шороха, сел на диване, посмотрел на сумки, потом на Ворона, но не обрадовался вслух. Он был слишком сонный и слишком взрослый после вчерашнего вопроса. Только спросил: — Ты вернулся? — Как видишь, слухи о моей разумности преувеличены. Мальчик кивнул, приняв это за ответ, и снова лёг, не выпуская перо. Эмили осторожно взяла у Ворона одну сумку, словно боялась, что он исчезнет, если груз станет легче. — Вы ранены? — Нет. — Вы врёте? — Устал. Это не ранение, а профессиональная погода. — Вы всю ночь ходили по дому. — В моём мире врачи и охотники часто не спали ночами. Иногда днями. Потом снова ночами. В какой-то момент сон перестаёт быть функцией и становится слухом. Она посмотрела на него так, будто хотела сказать, что это не делает его здоровым, но вместо этого достала из кастрюли остатки еды, разогрела их на слабом тепле и поставила миску на стол. Он хотел отказаться. Она увидела это раньше, чем он произнёс. — Нет, — сказала она. — Я ещё не сказал. — Вы собирались. — Впечатляющая диагностика. — Вы можете говорить сколько угодно странных вещей. Но в этой квартире вы гость. У нас осталось мало правил, и одно из них — гость ест, когда ему дают еду. Он посмотрел на миску, потом на неё. В другое время он бы нашёл в этом повод для едкого замечания о домашней тирании, которая переживает даже конец города. Но она стояла бледная, с тёмными кругами под глазами, едва держалась на ногах и всё равно пыталась навязать ему ложку тушёной картошки как последнюю форму человеческого порядка. Это заслуживало не насмешки, а аккуратности. Он чуть склонил голову. — Благодарю, мадам. — Не кланяйтесь мне на кухне, — устало сказала она. — Очень прошу. — Как пожелаете. Она махнула рукой, будто окончательно сдалась перед его манерами, и вернулась к Дэнни. Ворон ел стоя сначала, потом всё-таки сел, потому что Эмили обернулась и посмотрела так, что даже некоторые Великие, возможно, предпочли бы не спорить. Еда была простой и тёплой. Он чувствовал, как тело принимает её с неприятной благодарностью. Охотник может презирать слабость сколько угодно, но мышцы всё равно любят соль, жир и тепло. Тело всегда было самым честным и самым унизительным собеседником. После еды он разложил добычу на полу у стены. Инструменты отдельно. Еда отдельно. Вода отдельно. Медикаменты отдельно. То, что можно превратить в оружие, — ближе к нему. То, что может понадобиться Эмили, — ближе к кухне. Дэнни проснулся окончательно и смотрел, как Ворон раскладывает молоток, ножовку, проволоку, ремни, гвозди, цепь и длинную деревянную ножку от стола. В глазах мальчика снова мелькнуло любопытство. Осторожное, ещё не радостное, но живое. — Ты строишь? — спросил он. — Нет. Убеждаю мусор сменить профессию. Первый инструмент получился грубым и почти обидным для памяти Ярнама. Длинная ножка стола стала рукоятью. К её концу он примотал и прибил тяжёлый металлический уголок и короткий кусок трубы, создав нечто среднее между дубинкой и молотом. Вес смещался вперёд, удар должен был ломать кость, а не украшать движение. На обратную сторону он закрепил обломок ножовочного полотна, не как основное лезвие, а как зубастый край для зацепа ткани, сухожилий, рукавов, рук — не для красивого разреза, а для того, чтобы мёртвое тело потеряло равновесие, застряло, дёрнулось не туда и подарило живому человеку лишнюю секунду. Ворон проверил крепление, потянул зубчатый край на себя, услышал сухой скрип металла по дереву и остался недоволен, что было почти хорошим признаком. Хорошие инструменты редко нравятся с первого взгляда. Слишком много доверия рождает дурные привычки. Он добавил ещё один слой проволоки, перетянул ремнём основание, вбил два гвоздя под углом, потом поднял получившееся оружие обеими руками и сделал короткое движение в воздухе: удар, зацеп, рывок назад. Не пила. Не топор. Не трость. Не тесак. Уродец. Но у уродца был вес, зуб, рукоять и назначение. Для этой квартиры, этого дома и этого города — почти дворянская родословная. Дэнни смотрел с пола, сидя на сложенном пледе, и не моргал. Мальчик ещё не понимал, что перед ним не игра и не мастерская, а попытка сделать из мусора право прожить до следующего утра. Для него Ворон собирал странное оружие, как сказочный рыцарь собирает волшебный меч, только вместо сияния на полу лежали гвозди, проволока, ножовочное полотно, сломанная ножка от стола и коробка с чужими инструментами. Эмили понимала больше. Она стояла у кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на каждую деталь так, будто пыталась заранее привыкнуть к мысли: если дверь откроется не тем стуком, ей придётся взять эту вещь в руки. Её лицо от этого становилось старше. Ворон не стал её утешать. Утешение обычно портит подготовку. Человек, которого слишком хорошо успокоили, потом слишком поздно бьёт. Он опустил самодельное оружие на стол, прислушался к тому, как дерево приняло вес, затем машинально повернул голову к углу комнаты. Там, в тени между шкафом и стеной, сиротливо лежала Чикагэ. Не брошенная — он не позволил бы себе такого, — но отложенная так, словно даже её достоинство пришлось временно накрыть пылью чужого мира. Ножны с красной обмоткой казались слишком чистыми среди этого набора кухонных и плотницких уродств, слишком правильными, слишком связанными с именем, кровью, дворянской смертью и тем видом насилия, в котором ещё оставалось место для позы. Ворон смотрел на неё несколько секунд дольше, чем следовало. Ему хотелось взять её. Даже не пробуждать, не кормить кровью, не выпускать настоящую кейнхёрстскую жажду в сталь. Просто использовать как клинок. Хороший клинок. Верный клинок. Тот, который знает руку лучше, чем эта жалкая палка с зубами. И именно поэтому он не взял её. Сейчас здесь был нужен не рыцарь Кейнхёрста. Не наследник кровавой династии, не дуэлянт в перьях, не клинок, который одним своим видом заставляет мир вспомнить о старых проклятиях. Не хорист с точным инструментом и не человек, который может позволить себе думать о форме удара. Сейчас был нужен охотник. А охотника делает охотником не красивый меч, даже если меч опасен, даже если меч зовёт ладонь так тихо и убедительно, будто просто предлагает вернуть всё на место. Охотника делает охотником адаптация. Грязный расчёт. Умение взять ножку стола, трубу, скотч, кирпич, чужую сковороду, разбитую полку и сделать из этого порядок, пока вокруг все ждут приказа, благословения или чуда. Чикагэ была оружием прошлого. Великолепным, смертоносным, голодным прошлым. А это место требовало будущего, собранного на полу из мусора. — Красивый, — тихо сказал Дэнни, проследив за его взглядом. — Твой меч. — Именно в этом его проблема, — ответил Ворон. Мальчик нахмурился. — Почему? — Потому что красивые вещи заставляют людей забывать, что они пришли не на представление. Эмили посмотрела на Чикагэ иначе — не как на странную часть костюма, а как на вещь, которую человек сознательно не берёт. Возможно, она поняла не всё, но уловила главное: если он оставляет настоящий меч в углу и собирает вместо него уродливую палку с железом, значит, причина не в прихоти. Значит, город действительно диктует новые правила, и даже этот невозможный человек в перьях им подчиняется. Ворон взял блокнот, на полях рядом с прежними заметками написал несколько слов: “Не тратить кровь. Не пачкать клинок без нужды. Инструменты одноразовые допустимы. Цель — сбить, обездвижить, добить голову. Не вступать в долгую борьбу.” Почерк снова вышел слишком ровным. Хористская мерзость в пальцах, подумал он без особой злости. Даже когда строишь дубину, рука хочет оставить протокол. Второй инструмент он сделал короче. От старой швабры осталась крепкая рукоять; к её концу он примотал кухонный нож, но не как копьё для славного выпада, а как дурной, временный клык, которым можно было держать заражённого на расстоянии, подцепить одежду, ткнуть в лицо, заставить отступить или, если очень повезёт, попасть под челюсть. Нож был слабым, и он сказал это вслух, чтобы Эмили не придумала ему достоинств. — Это не убивает надёжно, — сказал он. — Это покупает расстояние. Расстояние важнее храбрости. Храбрость вообще слишком часто хоронят с открытым ртом. — А если сломается? — спросила она. — Тогда бросите и возьмёте другое. Не влюбляйтесь в инструмент. Инструменты не отвечают взаимностью. Дэнни осторожно потянулся к самодельной дубине, но остановился, не коснувшись. Хорошо. Значит, вчерашний ужас всё же оставил в нём не только боль, но и осторожность. Ворон подвинул оружие чуть дальше от ребёнка. — Это не для тебя. — Я знаю. — Нет. Ты думаешь, что знаешь. Это хуже. Мальчик обиженно насупился, но не спорил. Эмили открыла рот, вероятно, чтобы сказать, что он слишком резок, потом посмотрела на дверь и закрыла рот обратно. Ворон почти оценил. Дверь была хорошим учителем. Неприятным, но хорошим. Он сделал ещё две вещи: петлю из ремня и проволоки, которую можно было набросить на руку или шею заражённого, не подходя вплотную, и простую шумовую ловушку у входа — несколько пустых жестяных банок, привязанных к тонкой леске, которую Дэнни назвал почему-то “леской”, хотя рыбы в квартире не наблюдалось. Банки должны были загреметь, если дверь откроется слишком широко или если кто-то попытается протиснуться внутрь без приглашения. Ворон не любил полагаться на звук, но лучше плохая тревога, чем благородное молчание перед смертью. Потом он показал Эмили, как держать сковороду не у самой груди, а чуть впереди, как не замахиваться широко в коридоре, где стены украдут удар, как бить сверху вниз, если заражённый уже упал, и почему нельзя хватать его за одежду, даже если кажется, что так легче оттолкнуть. — Они были людьми, — сказала она вдруг, глядя на самодельные инструменты. Ворон остановился. — Да. — Вы говорите о них как о вещах. — Я говорю о них так, чтобы вы выжили. Если начну говорить о них как о людях, вы начнёте ждать от них человеческого. Это закончится плохо и быстро. — А вы сами? — Что я? — Вы ждёте? Он посмотрел на Чикагэ в углу, потом на блокнот, на проволоку, на гвозди, на руки мальчика, лежащие поверх пледа. — Нет, — сказал он. — Я уже слишком хорошо обучен разочарованию. Эмили ничего не ответила. Ворон вернулся к работе. Очередной день нового мира подходил к концу не выводом, не надеждой и не планом спасения, а маленьким складом грубых предметов у стены. Уродливая дубина. Палка с ножом. Петля. Гвозди. Сковорода. Труба. Блокнот с заметками, написанными рукой человека, который когда-то называл страдание материалом, а теперь пытался сделать из материала шанс. Чикагэ по-прежнему лежала в углу, тихая, благородная и бесполезная до тех пор, пока мир не вынудит его снова платить кровью за красоту. Пока же красота была отложена. В квартире начиналась не дуэль. Начиналась оборона.