4. Изучение современности.

Ворон вернулся к квартире тем же условным стуком: два коротких, пауза, один. Эмили открыла не сразу, и это было правильно. Сначала дрогнула занавеска, потом в узкой щели показался её глаз, потом взгляд ушёл ниже — на его руки, на контейнер, на топор за спиной, на болторез у ремня. Она уже не смотрела на человека целиком, как смотрят испуганные гражданские. Она проверяла угрозы по частям. Руки. Груз. Следы крови. Шум за спиной. Дверь после него. Раккун-Сити, при всей своей мерзости, был быстрым учителем. Она впустила его внутрь. Дэнни не спал, хотя притворялся. Плед лежал у него на коленях, перо было зажато между пальцами, глаза слишком широко открыты для ребёнка, которого взрослые пытались оставить в безопасности. Ворон поставил контейнер на пол у внутренней стены, подальше от окна, плиты и батареи, затем опустился рядом и проверил защёлки. Холод всё ещё держался внутри. Маленькая переносная зима, украденная у Амбреллы вместе с кровью. Эмили поняла не сразу. Потом увидела маркировку, увидела тёмную жидкость в мягких пакетах, лежащих за пластиком и холодом, и лицо её стало таким, будто он принёс в квартиру не припасы, а чью-то вскрытую грудную клетку. — Это кровь. — Да. — Вы принесли кровь. — Я рад, что местные школы учат точности. — Не шутите сейчас. Он закрыл контейнер, прежде чем ответить. Не из стыда. Холод был важнее разговора. — Если мне придётся потерять кровь, это может удержать меня на ногах. Не сделать сильнее. Не спасти чудом. Удержать. Иногда этого достаточно. Эмили смотрела на него долго. В её взгляде было всё сразу: страх, отвращение, подозрение и усталое понимание, что человек, который вытащил её сына из смерти, всё равно не обязан быть удобным. Дэнни сполз с дивана, подошёл ближе, но остановился на расстоянии, которое Ворон уже назначил безопасным. — Это как в больнице? — спросил мальчик. — Когда человеку дают кровь через трубку? — Похоже. — Значит, это лекарство? — Нет. Кровь — не лекарство. Но иногда лекарству нужен человек, который ещё не умер, пока оно работает. Дэнни кивнул слишком серьёзно. Эмили закрыла глаза на секунду, будто собирала себя обратно из осколков. Потом открыла, выдохнула и спросила уже иначе: — Что вам нужно узнать? Ворон повернул к ней голову. — Всё, что знает обычный человек и что может не знать идиот, который слишком поздно пришёл на ваш праздник. Она почти улыбнулась. Почти. — Вы уже знаете про машины, светофоры, телефоны, полицию и номер 911. — Да. Этого мало. Машины без свободной дороги — железные гробы с удобными сиденьями. Телефон без связи — маленький памятник надежде. Полиция без живых полицейских — здание. Мне нужно понять, какие здания ещё имеют смысл, какие лекарства действительно полезны, как добывают оружие без мародёрства, и как связаться с теми, кто находится за пределами города. Эмили села за стол. Дэнни тут же принёс карту, которую они уже разворачивали раньше, и положил её на середину, будто карта сама могла защитить квартиру от темноты. Ворон достал блокнот. Не детский уже, другой, найденный в донорском пункте среди бланков Амбреллы. Чистая бумага с чужим логотипом. Очень подходяще: записывать правила выживания на спине учреждения, которое, возможно, эти правила и убило. — Начнём с лекарств, — сказал он. Эмили кивнула. С лекарствами она чувствовала себя увереннее, чем с оружием. Это была уверенность обычного человека, а не врача: что лежит дома, что покупают в аптеке, что дают ребёнку при температуре, что нельзя смешивать, что нужно читать на упаковке. Она объясняла не как специалист, а как мать, и именно поэтому Ворон слушал особенно внимательно. Мать часто знает не теорию, а то, что не даёт ребёнку умереть ночью. Антисептики. Перекись. Спирт. Йод. Зелёнка — Дэнни счёл нужным уточнить, что от неё кожа становится смешной, на что Ворон записал: “местный краситель для унижения раны” и получил от Эмили усталый взгляд. Бинты, марля, пластыри, стерильные салфетки. Обезболивающие. Жаропонижающие. Антибиотики — вот на этом он задержался. Эмили знала, что их нельзя пить “просто так”, что курс нужно заканчивать, что они не помогают от вирусов, что люди всё равно часто принимают их неправильно. Ворон отметил это отдельно. “Антибиотики — против бактериального осложнения, не против основной вирусной причины. Не тратить без понимания.” Слово “бактериальный” он написал медленно, будто примерял к старым знаниям Хора новую местную одежду. — Значит, если укус меняет поведение, температуру, голод и смерть не заканчивает движение, обычные лекарства это не исправят, — сказал он. — Я не врач, но… вряд ли. — Хорошо. Значит, аптека — не храм спасения. Склад расходных средств. — Вы можете хотя бы иногда звучать не как гробовщик? — Могу. Но тогда записи станут менее полезными. Она продолжила. Лекарства от сердца, давления, диабета, инсулин — хранить в холоде, важен для людей, которым он нужен, бесполезен для большинства и опасен при глупости. Седативные — могут успокоить, но могут замедлить реакцию. Снотворное — не трогать без крайней нужды. Противорвотные, противоаллергические, ингаляторы для астмы. Ворон не собирался превращать квартиру в аптечный склад, но понимал: в городе могут встретиться не только укушенные. Слабые, старики, дети, раненые, люди с болезнями, которые не отменяются концом света. Катастрофа не заменяет старые страдания. Она просто требует, чтобы они стояли в очереди вместе с новыми. Он записал: “Аптека ценна: антисептики, перевязка, обезболивание, жар, антибиотики, хронические болезни. Риск: люди, которые пришли туда первыми; заражённые, привлечённые запахом и шумом; пустые полки; ложная надежда.” — Теперь здания, — сказал он. Эмили подвинула карту ближе. Самыми ценными в городе становились не самые красивые и не самые большие. Аптеки — мелкий ресурс. Больница — крупный ресурс и крупная ловушка. Оружейный магазин — оружие, патроны, но хозяин, замки, другие отчаявшиеся люди. Пожарная часть — топоры, инструменты, защитная одежда, возможно, связь и карты, но туда могли потянуться все, кто решил, что пожарные обязаны спасать даже тогда, когда сами уже мертвы. РПД — полицейский участок, карты, оружейная, рации, записи, служебные выходы, гараж, камеры, возможно, живые люди. Радиостанция или телевизионный центр — связь с внешним миром, если оборудование ещё работает и есть питание. Электроподстанции — она знала о них мало, но понимала, что без электричества многое умрёт: свет, холодильники, зарядные устройства, связь, часть медицинского оборудования. Автозаправки — топливо, но огонь, пары, взрыв и идиоты. Продуктовые магазины — еда, но люди уже наверняка пришли туда первыми. Школа — укрытие для тех, кто думал группой, но дети, паника и открытые залы делали её плохой крепостью. Церковь — люди могли бежать туда за надеждой. Ворон записал: “Где много надежды — будет много тел.” Эмили посмотрела на него тяжело. — Вы это специально? — Что? — Делаете каждую фразу такой, будто её надо высечь на могиле. — Нет. Могилы требуют камня. У нас пока только бумага. Дэнни тихо фыркнул, испугался собственной реакции и спрятал лицо в плед. Эмили не стала его одёргивать. Ворон отметил это как маленький признак жизни в комнате. Особенно долго они говорили о РПД. Эмили не была полицейской, но горожанкой была достаточно, чтобы знать главное. Раккунский полицейский департамент располагался в старом здании, которое раньше было музеем. Большое, запутанное, с холлами, кабинетами, коридорами, служебными помещениями, подвалом, гаражом. Там должны были быть дежурная часть, место, куда поступают звонки, рации, диспетчерские каналы, оружейная, сейфы, камеры задержанных, архивы, кабинеты, карты районов, документы о перекрытых дорогах, возможно, планы эвакуации. Там могли храниться ключи от служебных машин, записи о блокпостах, сведения о том, какие мосты закрыты и какие улицы были последними открытыми. — Но если там всё это есть, почему люди не идут туда? — спросил Ворон. Эмили ответила не сразу. — Потому что, наверное, многие уже пошли. Потому что там полиция. Потому что все думали, что там безопасно. А если все думали, что там безопасно… — Значит, там было много людей. — Да. — А где много людей, когда болезнь передаётся укусом… — Да. Он записал: “РПД = узел, не убежище. Карты, оружие, связь, гараж, документы, ключи. Риск: толпа, заражённые полицейские, закрытые двери, неверная вера в закон.” Потом добавил: “Здание закона после смерти закона становится складом.” — Это всё равно может быть нашим лучшим шансом, — сказала Эмили. — Да. Лучшие шансы часто выглядят как плохие идеи, у которых есть адрес. Она указала на карте дорогу к участку и возможные обходные пути. Ворон запоминал не только линии улиц, но и то, как обычные люди описывают город: “у старого кинотеатра”, “рядом с магазином”, “за парковкой”, “там, где раньше стоял киоск”. Для него это было важнее названий. Карта показывала геометрию. Память жителей показывала привычки. После РПД они перешли к связи. Телефон как предмет он уже понимал. Номер 911 — тоже. Но теперь вопрос был не в том, как позвонить. Вопрос был в том, как заставить мир за пределами Раккун-Сити услышать, что внутри ещё есть живые. Эмили объясняла, что связь может пропадать из-за перегрузки, повреждённых линий, отключённого питания, разрушенных вышек, приказов, блокировок — последнее она сказала неуверенно, но Ворон записал сразу. Приказы тоже умеют отключать голоса. Мобильный телефон требует зарядки. Зарядное устройство подключают к розетке, если есть электричество, или к машине, если есть рабочая машина и аккумулятор. Батарея садится. Радио может работать иначе: полицейские рации, военные рации, гражданские радиостанции, диспетчерские частоты. Дэнни знал слово “антенна” и показал руками, как она торчит вверх. Эмили сказала, что у полиции точно должна быть радиосвязь. У пожарных — тоже. У больниц и скорой — возможно. У U.B.C.S., тех вооружённых людей, которых видел Ворон, связь тоже была — он сам заметил их гарнитуры, команды, короткие переговоры. — Значит, чтобы выбраться, мало выйти на улицу, — сказал он. — Нужно, чтобы за пределами города узнали, где мы, сколько нас, и что путь можно открыть. — Или чтобы мы нашли уже открытый путь. — Открытый путь в закрытом городе обычно открыт для тех, кто его закрыл. Эмили не стала спорить. Он записал крупно: “Связь = не разговор, а мост. Без связи город остаётся закрытым телом. Искать: РПД-радио, пожарная связь, больничная связь, машины полиции/скорой, рации военных/U.B.C.S., радиостанция. Требуется питание. Требуется антенна/частота/живой внешний адрес.” — Частота? — спросил он. — Это… как место, где радио говорит. Разные службы используют разные частоты. — То есть дверь без стены. — Примерно. — Хорошо. Двери без стен мне нравятся больше, чем стены без дверей. Он отдельно отметил: “Обычные телефоны могут быть ловушкой надежды. Радио важнее. Если город закрыт сознательно — связь может быть запрещена или подавлена.” Слово “подавлена” Эмили ему подсказала не сразу; сначала сказала “глушат”, потом объяснила, что сигнал можно мешать, забивать, делать бесполезным. Ворон слушал с холодным интересом. Новый мир умел не только говорить на расстоянии, но и душить голос, не касаясь горла. Очень современно. Очень знакомо. Оружие они оставили на конец, потому что Эмили этого разговора боялась сильнее, чем лекарств. Лекарства обещали помочь, даже если не могли. Оружие обещало, что помощь может выглядеть как дырка в чьей-то голове. Ворон уже видел пистолеты, длинные огнестрелы, патроны, магазины, перезарядку, отдачу. Он понимал принцип достаточно, чтобы не делать из себя дикаря: рукоять, ствол, прицел, спуск, удар, выстрел, пуля, порох, шум. В его мире огнестрельное оружие тоже существовало, и Эвелин была куда более близкой родственницей современного пистолета, чем мог бы подумать человек, видящий в нём лишь странную маску и перья. Но одно дело — понимать, как оружие говорит. Другое — понять, где в этом городе его можно получить, не становясь мародёром, и как дать его женщине, которая никогда не была охотником. Эмили сказала про оружейный магазин Кендо. Роберт Кендо. Владелец. Не бандит. Делал или продавал оружие, возможно, имел дело с полицией. Там могли быть пистолеты, ружья, патроны, средства ухода, сейфы, замки. Но там мог быть и сам хозяин, его семья, другие выжившие, люди, пришедшие силой. Ворон слушал и записывал аккуратно. “Кендо. Не брать без согласия.” Эмили заметила это. — Сейчас город рушится. Вы правда будете спрашивать? — Да. — Почему? — Потому что оружие без согласия хозяина — кража. Кража в доме страдания — мародёрство. Мародёрство быстро объясняет человеку, что чужая беда является его правом. После этого он уже почти учреждение. Она долго молчала. — Вам нужен пистолет для себя? — Нет. — Тогда зачем? Он посмотрел на её руки. На тонкие пальцы, на мозоли от бытовой работы, на едва заметную дрожь, которую она пыталась спрятать. Потом на сковороду у двери, на трубу, на топор, который ей не годился, даже если она захочет сделать вид, что годится. — Потому что я дал вам инструменты, которыми удобно пользоваться человеку сильнее вас. Это была ошибка. Эмили напряглась. — Я могу защищать сына. — Я знаю. Поэтому говорю с вами честно. В ближней борьбе заражённый сильнее, тяжелее и не боится боли. Вам нужно расстояние. Не мужество. Не красивая стойкость. Расстояние. Дэнни прижал перо к груди. — Пистолет для мамы? — Последний довод для двери, которая не послушалась. Эмили отвернулась к окну. Ворон видел, что ей не нравится мысль о пистолете. Хорошо. Люди, которым легко нравится оружие, слишком часто хотят, чтобы оно заговорило первым. Они разобрали то, что она знала. Патроны бывают разные, не каждый подходит к каждому оружию. Магазин вставляют в рукоять или оружие заряжается иначе — она путалась, но общий смысл был ясен: оружие требует правильной пищи. Предохранитель может мешать случайному выстрелу, но если не знать, где он, можно умереть с “безопасным” пистолетом в руках. Палец не держать на спуске без цели. Не направлять на того, кого не готова убить. Не стрелять через дверь на звук. Не стрелять много раз от страха, потому что патроны кончатся, а шум придёт. Целиться в голову, если цель — заражённый. Если человек живой — это уже другой разговор, и Ворон сказал, что надеется не вести его сегодня. “Глушитель” они тоже обсудили. Дэнни знал слово, Эмили знала поправку: это не тишина, а уменьшение шума. Ворон записал: “Подавитель звука. Не делает выстрел бесшумным. Уменьшает зов. Полезен в квартире. Не разрешает глупость.” Затем задумался и добавил: “Оружие для Эмили: лёгкое, простое, надёжное, малошумное по возможности. Обучение обязательно. Патроны отдельно, но доступно. Не давать Дэнни.” — Я не трону, — обиженно сказал мальчик. — Именно поэтому я хочу, чтобы ты это знал, — ответил Ворон. — Хорошие дети тоже умирают от вещей, которые решили не трогать, но оставили рядом. Эмили тихо сказала: — Жёстко. — Мягко было бы оставить его в неведении. К концу разговора на столе лежала карта, исписанный блокнот, несколько упаковок лекарств, которые Эмили достала из шкафа для примера, старый мобильный телефон с почти севшей батареей, зарядное устройство, которое Ворон долго рассматривал и наконец записал как “поводок для электричества”, и маленький радиоприёмник, найденный ночью. Радиоприёмник пока молчал, кроме шипения, но шипение уже было обещанием: где-то существовал способ заставить воздух нести голос. Нужно было только найти правильный рот, правильное ухо и источник питания. Ворон сидел над картой и не чувствовал себя местным. Это было бы опасным заблуждением. Но он больше не был и тем, кто пришёл в город, не зная названий его зубов. Теперь у смерти вокруг были категории. Аптека. Больница. РПД. Оружейный магазин. Радио. Электричество. Частота. Патрон. Антибиотик. Подавитель. Карта. Узел. Ресурс. Ловушка. Этого было достаточно, чтобы встретить Джилл Валентайн и не выглядеть безумцем из театрального шкафа. Достаточно, чтобы позже говорить с Леоном Кеннеди не как с мальчиком, объясняющим пришельцу, что такое пистолет, а как с молодым полицейским, которому ещё предстоит понять, что закон без связи, карты и патронов превращается в красивое слово на мёртвой двери. Достаточно, чтобы, встретив Аду, не выдать себя первым же вопросом, но и не перепутать её ложь с незнанием. — Что теперь? — спросила Эмили. Ворон провёл карандашом от их дома к оружейному магазину Кендо, потом к РПД, потом к нескольким отмеченным точкам связи. — Теперь порядок простой. Сначала — оружие, которое вы сможете использовать. Потом — связь или карта выхода. Потом — маршрут из города. — А кровь? Он посмотрел на контейнер у стены. — Кровь — это на случай, если город решит, что простой порядок слишком вежлив. Дэнни шёпотом спросил: — Ты опять уйдёшь? Ворон закрыл блокнот. — Да. Мальчик опустил глаза. — Но вернёшься? Эмили резко посмотрела на сына, как будто хотела остановить вопрос, но было поздно. Ворон не стал обещать красиво. Красивые обещания в Раккун-Сити слишком быстро начинали пахнуть Амбреллой. — Я сделаю всё, чтобы вернуться, — сказал он. — А вы сделаете всё, чтобы не открыть дверь тому, кто постучит иначе. Дэнни кивнул. Эмили тоже. За окном город продолжал умирать, но теперь у этой смерти были не только звуки и запахи. У неё появилась структура. А структуру можно изучить, обойти, вскрыть или, если повезёт, ударить туда, где она наконец перестанет двигаться.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . Ворон решил идти к оружейнику не сразу. Сначала он ещё раз проверил дверь, окно, засов, нож у Эмили под рукой и путь к ванной, куда она должна была увести Дэнни, если в коридоре снова зашевелится чужое дыхание. Он заставил её повторить всё вслух: не открывать на голос, не стрелять через дверь, не кричать, не бежать к лестнице, если сначала не услышит его условный стук. Эмили смотрела на него с той усталой злостью человека, который понимает, что его учат жить в мире, где правила уже написаны кровью, но всё равно кивала. Дэнни спал на диване, сжав в пальцах потёртое чёрное перо, и во сне иногда хмурился, будто город пытался добраться до него даже через сон. — Я вернусь, — сказал Ворон. Эмили подняла глаза. — Все так говорят. — Обычно потому, что хотят утешить. — А ты? — Потому что мне ещё нужно научить тебя не держать пистолет как кухонный нож. Она моргнула, и в уголке её губ на мгновение дрогнуло что-то не похожее на улыбку, скорее на нервный сбой лица, которому вдруг предложили невозможную роскошь — отреагировать не страхом. Ворон не стал это развивать. Он взял топор, проверил нож, закрепил за поясом аптечную сумку и вышел в коридор, где дом уже пах не домом, а закрытой коробкой с людьми, страхом, старым дымом и медленно портящейся едой. Улица встретила его привычнее, чем должна была. В этом была главная мерзость нового мира: стоило прожить в нём несколько дней, и чудовищное начинало складываться в порядок. Он уже знал, какие машины лучше обходить из-за битого стекла под ногами. Знал, где собаки чаще выходят на звук. Знал, что мёртвые у витрин не всегда мёртвые, а живые за шторами не всегда живые. Знал, что город слушает. Не ушами — улицами, пустыми окнами, полицейскими сиренами, которые давно кричали без смысла, и телами, которые поворачивали головы на любой человеческий признак. Магазин Кендо находился не так далеко, чтобы это казалось путешествием, но достаточно далеко, чтобы каждая улица могла решить иначе. Эмили описала путь неровно, с запинками: у неё дрожали руки, когда она вспоминала вывески, перекрёстки, старый магазин с газетами, красный автомат у угла, боковой проезд. Ворон записал не слова, а структуру: где открытое место, где узко, где может быть толпа, где есть пожарная лестница, где можно уйти через двор. Он не доверял дорогам, которые люди считали прямыми. Прямое почти всегда означало видимое. Он шёл быстро, но не спешил. Спешка была для тех, кто ещё думал, что время принадлежит им. Выстрелы он услышал раньше, чем увидел человека. Не одиночный испуганный хлопок, не хаотичная пальба в воздух, а серия коротких, резких, слишком громких ударов, от которых мёртвый город будто вздрагивал и поворачивался. Ворон остановился у угла, скользнул ближе к стене, выглянул из-за разбитой вывески и увидел мужчину. Широкоплечий, тяжёлый, с лицом человека, который несколько часов подряд держит себя на одном только ужасе. В одной руке у него был пистолет. Другой рукой он прижимал к себе девочку — не младенца, уже достаточно большую, чтобы цепляться за его шею, и всё ещё достаточно маленькую, чтобы всё в его теле кричало: не урони. На рукаве у неё темнела кровь. Девочка молчала, но это молчание было хуже крика: лицо белое, глаза огромные, пальцы впились в куртку отца так, будто если отпустить ткань, мир окончательно исчезнет. Мужчина отстреливался на бегу. Ворон смотрел на это одну секунду, вторую, третью. — Ну конечно, — тихо сказал он в маску. — Ещё один ум. Ещё один гений. Пуля ударила в плечо заражённого, тот качнулся, но не упал. Вторая прошла выше, выбила крошку из стены. Третья наконец попала в голову, и тело обрушилось на асфальт. Звук выстрелов прокатился по улице, ушёл в переулки, ударился о пустые витрины и вернулся оттуда чужим движением. Где-то за автобусом поднялись сразу трое. Из бокового проезда вышла женщина с половиной лица, повисшей ниже скулы. За ней ещё двое. Потом ещё. Ворон выдохнул через зубы. Он прекрасно понимал, что перед ним не дурак. Не настоящий. Просто отец. А отец с ребёнком на руках — это уже не воин, не охотник, не ремесленник и не человек, знающий правила собственного оружия. Это зверь, которому в грудь вложили его сердце и приказали бежать. Даже опытный солдат в такой миг забывает половину науки: перестаёт считать расстояние, перестаёт экономить силы, стреляет громче, чем надо, поворачивается не туда, защищает не позицию, а вес в своих руках. В этом была не слабость, а проклятие. Семья ломала тактику лучше любого страха. Мужчина бежал к магазину с вывеской, которую Ворон уже успел узнать по описанию Эмили. Kendo Gun Shop. — Нет, — сказал Ворон уже без иронии. Если бы тот продолжил бежать дальше, у него оставался бы хотя бы уродливый шанс. Он выдохся бы, да. Упал бы, возможно. Но часть заражённых отстала бы, часть потеряла бы звук, часть ушла бы за другим движением. Улица могла рассыпать преследование, если правильно её обмануть. Но магазин был коробкой. Хорошей коробкой. Прочной. С оружием, решётками, дверью, которую можно удержать. И именно поэтому — ловушкой, если к ней подвести полгорода. Кендо добежал до входа, почти ударил плечом дверь, ввалился внутрь, поставил девочку на ноги так резко, что та едва не упала, и тут же обернулся к створкам. Он пытался закрыть дверь, одновременно удержать пистолет, одновременно смотреть на дочь, одновременно дотянуться до решётки. Его движения были не плохими — они были слишком человеческими. В них не было места для второй руки, третьего глаза и холодной головы. Заражённые шли к магазину. Некоторые ещё шатались. Некоторые уже ускорялись. Несколько тел, привлечённых выстрелами, выбирались из машин, из переулков, из разбитого кафе. Их было не так много, чтобы назвать это ордой, но достаточно, чтобы дверь стала вопросом времени. И хуже всего было то, что они теперь знали направление. Ворон посмотрел на улицу. Машины. Много машин. Брошенные, врезавшиеся, оставленные с открытыми дверцами. Некоторые с разбитыми окнами. Одна — у тротуара, крупная, тяжёлая, с ключами, которые всё ещё торчали в замке. Город умирал слишком недавно. Его ещё не успели методично разграбить. Бензин не успели слить из всех баков. Механизмы не успели умереть от стояния. Люди бросали машины не потому, что они были бесполезны, а потому, что у людей кончалась дорога, мужество или горло. Ворон посмотрел на заражённых. На магазин. На мужчину, который уже не успевал. — Я начинаю понимать, почему ваши лошади железные, — сказал он сухо. — Настоящие от такой идеи отказались бы. Он бросился к машине. Дверца была приоткрыта. Внутри пахло дешёвым освежителем, человеческим потом, пластиком и старым кофе. Ворон сел за руль и на мгновение застыл. Одно дело — слушать объяснения Эмили, смотреть через окна на чужие движения, понимать, что педаль внизу отвечает за движение, другая — оказаться внутри тесной коробки, где всё было сделано так, будто человек должен доверить свою жизнь мёртвым рычагам. С повозкой было проще. Лошадь хотя бы можно было напугать, успокоить, ударить, уговорить голосом, почувствовать её спину через вожжи. С машиной договориться было нельзя. В ней не было страха. Только устройство. — Чудесно, — пробормотал он. — Существо без души. Почти коллега. Он повернул ключ. Двигатель кашлянул, дрогнул, взревел так внезапно, что ближайший заражённый повернул голову к нему с почти обиженной поспешностью. Ворон дёрнул рычаг не туда, машина взвизгнула, но не двинулась. Он выругался не по-английски, вспомнил слова Эмили, её пальцы в воздухе, как она показывала: тормоз, газ, передача, руль, не путай, ради Бога, не путай. Он нажал педаль слишком резко. Машина рванулась вперёд, ударила бампером в мусорный бак, тот отлетел в сторону, и Ворон стиснул руль так, будто пытался придушить саму идею технического прогресса. — Слушайся, падаль железная. Машина не слушалась. Но ехала. Этого оказалось достаточно. Он направил её на толпу. Не красиво. Не умело. Не как человек, который владеет машиной. Скорее как охотник, который понял, что перед ним очень большой камень на колёсах, и решил бросить его всем весом. Машину повело, заднюю часть занесло, руль вырвался из рук, но бампер уже вошёл в первые тела. Один заражённый исчез под капотом с влажным ударом. Второго развернуло и бросило в витрину. Третий попал под колесо. Кости хрустнули так буднично, что Ворон даже не успел почувствовать удовлетворения. Он ударил по тормозу слишком поздно. Машину бросило боком. Перед ним мелькнула другая машина, белая, помятая, брошенная поперёк улицы. Ворон успел только зло подумать, что лошади всё-таки имели совесть не стоять там, куда их не ставили, и затем мир ударил его в лицо. Сначала — металл. Потом — белый взрыв из руля. Подушка безопасности раскрылась с такой скоростью, что железная маска, вместо защиты, стала наковальней. Его собственное лицо ударилось о внутреннюю сторону шлема. Губа лопнула. Зубы клацнули. В правом глазу вспыхнуло белым, потом красным. Ворон почувствовал вкус крови и мгновенно разозлился — не на боль, а на нелепость. — Великолепно, — прохрипел он в смятый воздух. — Даже мебель здесь пытается меня ударить. Двигатель ещё работал, хрипло и неровно. Заражённые лежали, ползли, поднимались. Некоторых он раздавил достаточно хорошо. Некоторых — нет. Самое главное: они больше не шли к двери магазина. Они поворачивались к машине. К звуку. К нему. Ворон выбрался наружу не с первой попытки. Дверь заклинило, пришлось ударить плечом, потом ногой, потом наконец протиснуться через щель, зацепившись плащом за рваный металл. Он вывалился на асфальт, сплюнул кровь, поправил маску и посмотрел на магазин. Внутри, за частично опущенной решёткой, стоял Кендо. Пистолет в руке. Девочка за его спиной. Лицо у мужчины было таким, будто он только что увидел, как ожила городская легенда, села в машину, попыталась убить себя и заодно спасла ему дверь. Ворон коротко кивнул. Кендо не ответил сразу. Потом, словно против собственной воли, тоже кивнул. Разговаривать было некогда. Заражённые уже выбирались из-под машины. Те, кто не попал под удар, шли на шум. Один тянул за собой ногу, почти оторванную ниже колена. Другой, с раскрытой грудной клеткой, хватал воздух пальцами. Третий был быстрее остальных; у него ещё сохранялось что-то от прежнего тела, от его нервной памяти. Ворон поднял топор, но не пошёл добивать. Не сейчас. Если он начнёт рубить их здесь, звук, кровь, движение и задержка снова соберут улицу у магазина. Ему нужно было не победить. Ему нужно было увести. Он ударил топором по капоту машины. Гулкий металлический звук раскатился по улице. Несколько голов повернулись к нему окончательно. Ворон сделал шаг назад, потом ещё один, нарочно волоча лезвие по асфальту. Металл скрежетал, как больной колокол. — Сюда, — сказал он мёртвым. — Да, сюда. Не стесняйтесь. Сегодня вы уже показали, что слух у вас лучше вкуса. Они пошли за ним. Ворон отступал не прямо, а ломая линию. Через переулок, мимо перевёрнутого газетного автомата, за фургон, потом резко через узкий проход между домами. Он не бежал всё время — только тогда, когда нужно было сохранить дистанцию. Иногда останавливался и ударял топором по стене, по баку, по решётке. Иногда бросал в сторону бутылку, чтобы часть толпы повернула не туда. Один раз он забрался на капот машины, прошёл по крыше, спрыгнул с другой стороны и оставил заражённых толкаться у дверей, пока они тупо пытались повторить путь телом, которое уже не помнило ловкости. Он не убивал их всех. Полное уничтожение было роскошью для людей с армией, временем и глупым уважением к чистым итогам. Охотник знал лучше: достаточно сделать так, чтобы опасность ушла не туда, куда ей хотелось. У железнодорожного ограждения он окончательно разбил преследование. Трое ушли на звук сработавшей сигнализации — он разбил стекло у машины и почти уважительно отметил, что железные повозки, оказывается, умеют кричать вместо лошадей. Двое застряли у забора. Последнего, самого быстрого, он подпустил ближе и ударил топором в шею с такой сухой точностью, что тело ещё шагнуло вперёд без головы, будто не сразу получило известие о смерти. Когда улица наконец стала достаточно пустой, Ворон остановился у стены, снял перчатку, провёл пальцами по нижнему краю маски и посмотрел на кровь. Своя. Тёплая. Раздражающая. — Машины, — сказал он тихо, — к списку вещей, которым нельзя доверять. Между врачами и священниками. Потом вернулся к магазину Кендо. Теперь там было тише. Слишком тише. Решётка была опущена не до конца; видимо, механизм заело или Кендо просто не успел. За стеклом двигалась тень. Ворон подошёл не к самой двери, а сбоку, чтобы его не приняли за очередную тварь, и постучал рукоятью ножа по металлической раме: два коротких, пауза, один длинный. Не человеческий бытовой стук. Сигнал. Внутри что-то скрипнуло. — Стой там! — рявкнул мужской голос. — Я и стою. — Руки так, чтобы я видел! Ворон поднял руки. Топор остался в правой, но лезвием вниз. Нож он не доставал. Через щель между решёткой и дверью он увидел лицо Кендо — красное, осунувшееся, злое от страха. Пистолет смотрел прямо на него. — Ты кто такой? — Сегодня? Плохой водитель. — Я не шучу! — Я заметил. У вас пистолет. Кендо дёрнул стволом. — Отойди от двери. — С удовольствием. Но у вашей дочери кровь на рукаве. Если это укус, разговор короткий. Если порез — длиннее. Мне нужно посмотреть. Лицо Кендо изменилось так резко, будто Ворон ударил не словами, а ножом. — Не подходи к ней. — Тогда не подходите ко мне. Выбирайте удобную глупость. — Я сказал... — Вы сказали много выстрелов на улице, — перебил Ворон ровно. — Поэтому сюда пришли мёртвые. Потом вы побежали к коробке с дверью, привели их к ней, почти заперли себя и ребёнка внутри и теперь держите пистолет на человеке, который только что разбил лицо о вашу цивилизацию, чтобы увести их от магазина. У вас тяжёлый день. Я не спорю. Но если девочка ранена, у неё тоже тяжёлый день, и он важнее вашего достоинства. Кендо молчал несколько секунд. Ствол не опустился. — Ты врач? — Нет. — Тогда какого чёрта... — Я умею не дать людям умереть от простых ошибок. В этом городе сегодня это почти медицинская степень. Сзади послышался тихий всхлип. Кендо обернулся на полсекунды — и тут же снова уставился на Ворона, словно боялся, что тот исчезнет или прыгнет. Потом медленно отодвинул засов и приподнял решётку ровно настолько, чтобы человек мог пройти, если пригнётся. Ворон вошёл внутрь, не делая резких движений. Магазин пах оружейным маслом, деревом, металлом, пороховой пылью, старой кожей и страхом. На стенах висели ружья. Витрины были частично опустошены, но не разграблены. За прилавком стояли коробки, инструменты, тряпки. Это было место человека, который знал своё ремесло и любил порядок. Сейчас порядок был ранен: стул опрокинут, на полу следы грязной обуви, у двери размазанная кровь. Эмма сидела на полу у стены. Девочка держала руку прижатой к груди. Куртка на предплечье была разодрана. Кровь шла, но не слишком быстро. Лицо бледное, губы плотно сжаты. Она смотрела на Ворона так, как дети смотрят на страшных людей, когда уже поняли, что мир не спрашивает их разрешения. Кендо встал между ними. — Медленно, — сказал он. — Что бы ты ни делал — медленно. — Умная просьба. Запоздалая, но умная. — Я держу тебя на мушке. — Это делает просьбу громче, не умнее. Пистолет чуть дрогнул. Ворон опустился на одно колено в нескольких шагах от девочки и поставил сумку на пол. — Эмма? — спросил он. Девочка вздрогнула от собственного имени. Кендо, видимо, не помнил, называл ли её при нём. — Да, — прошептала она. — Я посмотрю руку. Если будет больно, можешь ненавидеть меня. Только не дёргайся. — Ты... ты монстр? Кендо резко вдохнул. Ворон повернул голову чуть в сторону. — Сегодня я машина, которая плохо поворачивает. Монстр — должность выше. Эмма не улыбнулась, но перестала задерживать дыхание. Он разрезал ткань аккуратно, ножом, не касаясь кожи. Рана оказалась рваной, неприятной, но не похожей на укус. Скорее стекло или край металла. Ворон проверил края, запах, глубину, движение пальцев, цвет кожи вокруг. Кендо стоял рядом с пистолетом, и Ворон чувствовал его внимание почти физически: тяжёлое, горячее, отцовское. Не профессиональное. Опаснее профессионального. — Не укус, — сказал Ворон. Кендо закрыл глаза на мгновение. Не облегчённо. Слишком рано для облегчения. Но что-то в нём просело. — Ты уверен? — Если я ошибся, вы успеете меня возненавидеть позже. Сейчас промыть, зажать, перевязать. — У меня есть аптечка. — Тогда вы уже почти больница. Поздравляю. — Заткнись и делай. — Наконец-то местный язык. Кендо принёс аптечку, не выпуская пистолет полностью из контроля. Это выглядело неудобно и жалко, но Ворон не смеялся. Отец был не смешон. Отец был опасен, потому что уже видел смерть достаточно близко к маленькой руке. Ворон работал быстро. Промыл рану, и Эмма зашипела сквозь зубы. Кендо шагнул ближе. — Она терпит, — сказал Ворон, не поднимая глаз. — Не мешайте ей быть храброй. Кендо застыл. Эмма заплакала только после этих слов — тихо, злым детским плачем, будто её обманули и теперь она имела право быть маленькой. Ворон дал ей свернутую ткань. — Сожми. — Больно. — Хорошо. — Почему хорошо? — Значит, рука ещё умеет жаловаться. Она посмотрела на него сквозь слёзы с таким недоверием, что он почти узнал Дэнни. — Ты странный. — Это мягкий диагноз. Повязка легла плотно. Не красиво, не больнично, но надёжно. Ворон проверил пальцы, заставил её пошевелить ими, убедился, что кровотечение остановилось. Только после этого он позволил себе сесть на пол рядом с витриной и прислониться спиной к стойке. Пистолет всё ещё смотрел на него. — Если вы собираетесь стрелять, — сказал он, — подождите, пока я сниму шлем. Не хочу, чтобы он опять участвовал. Кендо нахмурился. — Что? Ворон поднял руки к застёжкам. Металл скрипнул. Он снял шлем осторожно, но всё равно поморщился: край маски отлип от разбитой губы с мерзким влажным звуком. Воздух ударил в лицо холодом и пороховой пылью. Он опустил шлем на пол, вытер кровь с подбородка тыльной стороной ладони и наконец вдохнул нормально. В магазине стало очень тихо. Кендо смотрел на него так, будто пистолет в руке вдруг стал слишком тяжёлым. Без шлема Ворон не выглядел тем, чем казался с улицы. Не древним рыцарем, не мёртвым судом, не человеком из кошмара. Бледное молодое лицо, резкая скула, разбитая губа, один глаз уже начинал заплывать тёмным отёком, под носом кровь, на виске ссадина. Серебристо-светлые волосы выбились из-под креплений, прилипли к щеке. Один зуб, когда он провёл языком по ряду, слегка качнулся, и Ворон недовольно щёлкнул им обратно, словно спорил с плохо установленной деталью. Кендо медленно опустил пистолет на несколько дюймов. — Господи, — сказал он хрипло. — Ты же... ты ещё ребёнок. Ворон посмотрел на него единственным пока нормально открытым глазом. — Ужасное обвинение. Особенно от человека, который стрелял в меня мысленно последние пять минут. — Сколько тебе лет? — Достаточно, чтобы знать, что этот вопрос задают, когда уже нечего сказать. — Сколько? Ворон помолчал. По человеческому счёту — двадцать два. По телу — уже неверно. По крови — бессмысленно. По Ярнаму — старше многих стариков, которые умерли с детскими глазами. Охотники редко доживали до спокойной зрелости. В Ярнаме взрослый охотник был не нормой, а задержавшимся проклятием. Большинство сгорали раньше двадцати пяти: в крови, в звере, в церкви, в чужих подвалах, в собственной руке. Ворон давно перестал понимать, где у него возраст, а где только количество ночей, которые отказались его добить. — Двадцать два, — сказал он наконец. — Если вам так легче целиться. Кендо побледнел. — Двадцать два... — Не делайте такое лицо. В вашем городе сегодня даже дети стареют быстрее графика. Эмма всхлипнула снова. Кендо будто очнулся, посмотрел на дочь, потом на Ворона, потом на его разбитое лицо. Пистолет наконец опустился ниже. — Я чуть не... — Да. — Я не знал. — Обычно так и происходит. — Слушай... — Нет, — сказал Ворон. — Слушайте вы. Мне нужен пистолет. Тишина вернулась сразу, но теперь другая. Кендо напрягся, старый страх мгновенно нашёл новую форму. — Для себя? — спросил он. — Для женщины. — Что? — Мать с ребёнком. Эмили и Дэнни. Они заперты в квартире. Я оставил им ножи, правила и слишком много надежды на дверь. Это плохой набор. Ей нужен пистолет. Лёгкий. Надёжный. Такой, который она сможет поднять, удержать и использовать, если я не вернусь вовремя. Кендо смотрел на него, и теперь удар пришёл не в разум, а прямо в сердце. Ворон увидел это почти так же ясно, как кровь на повязке Эммы. Роберт Кендо ещё секунду назад был оружейником, хозяином магазина, человеком с пистолетом, отцом у края паники. Теперь слова “мать с ребёнком” прошли через него, как лезвие через уже открытую рану. Он посмотрел на Эмму. Девочка сидела у стены с перевязанной рукой и пыталась быть храброй, потому что её отец стоял рядом. Кендо закрыл рот, открыл снова, но не сказал ничего. Пистолет в его руке опустился окончательно. Он поставил его на стойку так осторожно, будто боялся, что оружие услышит его стыд. — Ты пришёл не за собой, — сказал он. — Я уже вооружён дурными решениями. — Не шути. — Тогда останется только правда. Она хуже. Кендо провёл ладонью по лицу. На мгновение он стал старше, чем был на улице. Не от усталости даже, а от понимания: он едва не застрелил того, кто спас его дочь, и этот человек пришёл просить не награду, не деньги, не винтовку с витрины, а шанс для другой женщины не держать дверь голыми руками. — Какой у неё опыт? — спросил Кендо глухо. — Никакого. — Чёрт. — Поэтому не большой. Не тяжёлый. Не то, что сделает из неё труп при первой отдаче. Кендо кивнул уже как мастер. В нём, наконец, проснулся не только отец, но и оружейник. Он ушёл за прилавок, открыл ящик, потом другой. Его движения стали точнее. Он достал компактный пистолет, несколько магазинов, коробку патронов, затем задержался, подумал и вынул ещё один небольшой цилиндрический предмет. — Это не делает выстрел бесшумным, — сказал он сразу, будто спорил с чужими глупыми фильмами. — Понял? Не бесшумным. Просто тише. Меньше удар по ушам, меньше шанс собрать всю улицу. Но если рядом мёртвые — они услышат. — Значит, не магия. Наконец-то честное устройство. Кендо показал, как держать пистолет, как проверить патронник, как вставить магазин, как снять с предохранителя, как не класть палец на спуск, пока не готов стрелять. Он говорил резко, сухо, без лишних слов. Ворон слушал внимательно. Не потому, что сам не понимал принципа оружия, а потому, что ему нужно было передать это Эмили человеческими словами, не охотничьими. Не “бей в голову и не дрожи”, а “вот как держать, вот куда смотреть, вот чего не делать, даже если страшно”. — Скажи ей, — говорил Кендо, — не стрелять через дверь. Никогда. Если не видит цель — не стреляет. Если ребёнок рядом — сначала убрать ребёнка вниз, за мебель, за стену. Две руки. Локти не каменные. После выстрела не закрывать глаза. И ради Бога, пусть не думает, что это спасёт её от всего. — Я не продаю людям уверенность. Только плохие шансы. Кендо посмотрел на него. — Ты всегда так говоришь? — Нет. Иногда я молчу, и всем хуже. Кендо неожиданно коротко выдохнул — почти смех, но слишком поломанный, чтобы им быть. Потом положил оружие, магазины, патроны и глушитель в небольшую сумку. — Денег не надо. — Я не предлагал. — И хорошо. Я бы, наверное, ударил тебя. — После машины это будет уже повторением темы. Эмма вдруг тихо спросила: — Ты вернёшься? Ворон повернулся к ней. — К вам? Она кивнула. Кендо напрягся. Ворон взял шлем, но не надел. Посмотрел на девочку, на её перевязанную руку, на отца, который стоял рядом и уже не знал, как держать себя так, чтобы не развалиться. — Когда найду способ выйти из города, — сказал он, — я дам знать. Вам обоим. Если будет путь — вы его получите. — Обещаешь? Ворон помолчал. Когда-то он уже обещал девочке, что вернётся. Обещал найти отца, Гаскойна. Обещал найти мать. Лгал не от жестокости — от трусости, слишком похожей на милосердие. Мать уже лежала мёртвой от рук собственного супруга. Супруга и одновременно отца он сам убил внизу, среди крови и звериного дыхания. А потом девочка не дождалась его. Потом не дождалась и её сестра. С тех пор Ворон не любил обещаний. Они слишком часто звучали как колыбельные, которыми взрослых успокаивали самих себя. — Нет, — сказал он наконец. — Я не обещаю того, чем владеет город. Но я запомнил вас. Это лучше, чем пустой звук. Эмма, кажется, поняла не всё. Но голос его был достаточно честным, чтобы не обидеть. Кендо проводил его к двери. На этот раз пистолет остался на стойке. — Эй, — сказал он, когда Ворон уже пригнулся под решёткой. — Как тебя зовут? Ворон остановился. На улице пахло гарью и раздавленной гнилью. Вдалеке снова завыла сирена, или что-то, что ещё притворялось сиреной. — Ворон, — сказал он. — Это не имя. — Сегодня достаточно. Кендо хотел возразить, но не стал. — Ворон, — сказал он тяжело. — Спасибо. Ворон надел шлем не сразу. Сначала вытер кровь с губы, потому что не хотел снова приклеиться к собственному металлу, потом всё-таки опустил маску на лицо. Боль тут же вернулась глухим давлением: разбитая губа, глаз, скула, зуб, шея после удара. Железо не защищало от глупости. Иногда оно просто помогало глупости ударить точнее. — Не благодарите, — сказал он. — Учите дочь прятаться тише. — Я научу. — И не бегите к дверям, когда за вами идёт улица. Кендо опустил взгляд. — Да. Ворон шагнул наружу. За его спиной решётка медленно опустилась. Металл скрипнул, закрывая магазин, и этот звук был почему-то тяжелее выстрела. Он прошёл несколько шагов, потом обернулся. Через стекло, за решёткой, он увидел, как Кендо опустился рядом с Эммой на колени. Девочка сначала сидела прямо, слишком прямо, потом вдруг подалась к нему, и он обнял её так, будто только сейчас понял, что она ещё тёплая, ещё здесь, ещё не стала тем, что город отнимал у всех. Плечи Кендо дрогнули. Он плакал без звука. Большой мужчина в оружейном магазине, среди ружей, патронов, масла и железа, плакал, уткнувшись лицом в волосы дочери. Не только потому, что чуть не потерял её. Не только потому, что спасение пришло слишком близко к смерти. А потому, что страх сделал из него почти убийцу: он едва не застрелил молодого человека, почти мальчишку по его меркам, который разбил себе лицо и увёл мёртвых от его двери. Ворон смотрел недолго. Чужая любовь была местом, куда нельзя входить без нужды. Даже взглядом. Он повернулся и пошёл обратно к Эмили. Сумка с пистолетом лежала под плащом, тяжёлая не металлом, а смыслом. Теперь у матери с ребёнком был шанс. Маленький, плохой, шумный, опасный, требующий рук, которые не дрогнут слишком сильно. Но шанс. Раккун-Сити горел вокруг него, дышал трупами, скрипел вывесками, шуршал битым стеклом под сапогами. Где-то далеко снова стреляли. Где-то кричали. Где-то очередной человек делал очередную ошибку, потому что любил кого-то сильнее, чем умел воевать. Ворон шёл быстрее. Ему нужно было вернуться до того, как город решит, что Эмили и Дэнни тоже пора проверить на прочность.