5. Я не человек. Но это не грех.

Ворон вернулся тише, чем должен был вернуться человек, который только что протаранил машиной пол-улицы. Эмили услышала его не по шагам. Шагов почти не было: только слабый скрип коридорной доски у двери, потом короткий стук — два раза, пауза, один раз, как он велел. Она всё равно не открыла сразу. Сначала отвела Дэнни в ванную, как было сказано, закрыла его там с одеялом, бутылкой воды и старой пластиковой игрушкой, которую нашла под диваном. Потом взяла нож. Потом поняла, что держит его так, будто собирается резать хлеб, а не человека, и от этого её чуть не вывернуло. — Кто? — спросила она, хотя знала. — Плохой покупатель, — ответил из-за двери глухой голос. — Хороший товар. Эмили выдохнула только после второго замка. Когда она открыла, Ворон стоял в коридоре с небольшой сумкой под плащом и с таким видом, будто город ему лично задолжал объяснение. Маска скрывала лицо, но не скрывала остального: плащ был испачкан грязью, на наплечнике тянулась свежая царапина, на боку засохла чужая кровь, а двигался он чуть медленнее обычного — не настолько, чтобы обычный человек сразу заметил, но Эмили уже начинала понимать: если этот человек позволял себе двигаться медленнее, значит, что-то было не так. — Ты ранен? — Все живы. — Это не ответ. — Это лучший ответ из доступных. Он вошёл, закрыл за собой дверь и сам проверил замки, будто не доверял тому, что она сделала это пять минут назад. Эмили хотела возмутиться, но сил на привычное человеческое достоинство уже не хватало. Ей было тридцать пять, и последние дни словно решили догнать все годы разом: под глазами легли тёмные тени, волосы, обычно каштановые и собранные аккуратно, теперь выбивались из пучка сухими прядями, на висках липли к коже. Лицо у неё было не старое — даже сейчас в нём оставалась жёсткая, взрослая красота женщины, привыкшей быть собранной, платить счета, помнить расписание сына, держать дом, спорить с врачами и не разваливаться от чужого хамства. Но Раккун-Сити сдирал с людей не возраст, а защитные слои. У Эмили уже не было макияжа, уже не было вежливой городской оболочки, уже не было уверенности, что взрослый человек чем-то отличается от ребёнка, когда за дверью начинают скрести ногти. — Дэнни? — спросил Ворон. — В ванной. Как ты сказал. — Хорошо. — Не говори так, будто я сдала экзамен. — Вы пока не умерли. В этом городе это уже квалификация. Он поставил сумку на стол. Эмили посмотрела на неё, потом на него. — Ты нашёл? — Да. — Господи. — Он сегодня занят другими районами. Он расстегнул сумку и выложил пистолет, несколько магазинов, коробку патронов и глушитель. Металл на кухонном столе выглядел неправильно. Слишком деловито среди чашек, детской тарелки с засохшим пятном каши, карандашей Дэнни и сложенного полотенца. Эмили отступила на шаг так резко, будто оружие само повернулось к ней. — Нет. Ворон поднял голову. — Да. — Нет. Я не буду. — Будете. — Я сказала — нет. — Я услышал. Содержание не изменилось. — Ты не понимаешь, — она говорила тише, но от этого ярость была плотнее. — Я никогда... Я не держала... Я не могу просто взять и... — Можете. — Я боюсь! — Хорошо. — Что “хорошо”?! — Если бы вы не боялись, я бы забрал оружие обратно. Эмили смотрела на него так, будто он ударил её. За дверью ванной Дэнни тихо спросил: — Мам? Она сразу повернулась туда. — Всё хорошо, милый. Сиди там. Не открывай. Голос у неё сорвался только на последнем слове. Ворон заметил это, но не смягчился. Он не имел права. Мягкость была хороша там, где у людей оставался запас времени. Здесь мягкость слишком часто становилась красивым названием для будущей могилы. — Подойдите к столу, — сказал он. — Нет. — Эмили. — Не командуй мной в моём доме. — Это уже не дом. Она побледнела. Ворон не отвёл взгляда. — Это место, где вы прячетесь с ребёнком. Домом оно снова станет, если вы переживёте город. До тех пор — это коробка с дверью. Дверь может не выдержать. — Замолчи. — Нет. — Я не солдат! — И слава Богу. Солдаты умирают с очень уверенным лицом. Мне нужна мать. Она замолчала. Он взял пистолет со стола, но не направил ни на что, держал низко, боком, как опасный предмет, а не как угрозу. Его голос стал холоднее, почти плоским. — Сейчас вы можете сказать “мне страшно”. Можете сказать “я не люблю оружие”. Можете сказать “я не хочу”. Всё это правда. Всё это неважно. — Неважно? — Да. Потому что в ванной сидит ваш сын. Если дверь откроют, если я не успею вернуться, если сюда войдёт то, что уже не умеет слышать просьбы, Дэнни будет жить не от того, насколько вам чисто на душе. Он будет жить от того, сможете ли вы поднять руку и нажать. Эмили ударила его взглядом. — Ты чудовище. — Иногда это помогает не стать трупом. — Ты хочешь, чтобы я стала такой же? — Я хочу, чтобы ваш ребёнок не стал едой. Она резко отвернулась к окну. Несколько секунд было слышно только её дыхание и далёкий гул города: где-то хлопнул одиночный выстрел, где-то завыла сигнализация, потом оборвалась. Эмили стояла, обхватив себя руками, и Ворон видел, как дрожат её пальцы. Не от слабости. От сопротивления. Она всё ещё пыталась сохранить ту часть себя, которая могла сказать: “я не такой человек”. Ворон не ненавидел её за это. Наоборот, почти уважал. Но уважение не остановит заражённого в коридоре. — Я не прошу вас полюбить оружие, — сказал он. — Не прошу стать убийцей. Не прошу гордиться. Я прошу выучить движение. Одно. Последнее. На случай, если мир снова решит, что ребёнок — это лёгкая добыча. — Ты всё время говоришь так, будто уже видел это. — Видел. Она повернулась. Он не стал объяснять. Перед глазами всё равно всплыло другое окно, другая девочка, другой дом, чужая лента в маленьких руках. “Найдите мою маму.” “Найдите моего папу.” Мать уже лежала мёртвая. Отец уже умер от его клинка, потому что внутри отца остался зверь, а не человек. Он тогда тоже думал, что успеет. Что вернётся. Что маленькая ложь будет милосерднее правды. Потом девочка ушла искать родителей сама. Потом старшая сестра ушла искать девочку. Ярнам проглотил обеих с той же холодной естественностью, с какой теперь Раккун-Сити жевал своих жителей. Ворон поставил пистолет на стол. — Подойдите. Эмили подошла не сразу. Сначала будто силой оторвала ступни от пола. Потом встала у стола, вытянувшись так, будто шла к врачу, который сейчас скажет ей то, чего она уже боится. — Не берите его, как нож, — сказал Ворон. — И не как грязную вещь. Он не станет добрее от того, что вы будете держать его двумя пальцами. — Он отвратителен. — Он честнее большинства людей в этом городе. Делает только то, для чего создан. — Утешил. — Я не утешаю. Она взяла пистолет. Рука задрожала сразу. Ворон молча поправил её хват. Эмили дёрнулась. — Не хватай меня. — Тогда не держите его так, будто он сейчас вас укусит. — Он может убить моего сына! — Вы тоже. Если уроните, если запаникуете, если начнёте махать им в воздухе. Поэтому мы стоим здесь, а не читаем молитвы. Она сглотнула. Пальцы побелели на рукояти. — Тяжёлый. — Достаточно лёгкий для вас. — Ты уверен? — Оружейник был уверен. Я доверяю человеку, который чуть не застрелил меня от страха за дочь. Эмили резко посмотрела на него. — Что? — Неважно. — Что значит “чуть не застрелил”? — Значит, пистолет работает. — Ворон. — Потом. Он снова поправил её руки, заставил поставить ноги устойчивее, развернуть плечи не к страху, а к воображаемой двери. Не давал ей поднимать ствол слишком высоко. Не давал закрывать глаза. Не давал убирать палец туда, куда нельзя, пока она не готова. Он не объяснял долго, не превращал кухню в школу. Каждое слово было коротким, жёстким, почти сухим, но за этим стояла не грубость, а выверенная экономия. Эмили злилась. Эта злость была полезнее ужаса. — Я не смогу, — сказала она после третьей попытки. — Если оно войдёт. Если это будет человек. Если оно будет похоже на человека... — Вы будете смотреть не на лицо. — А на что? — На расстояние между ним и Дэнни. Она сжала челюсти. — Ты не имеешь права. — Идеально. Злитесь. Так рука дрожит меньше. — Ты специально? — Разумеется. — Ты мерзавец. — Сейчас — да. Держите ровнее. — Я тебя ненавижу. — Потом. Ровнее. Она подняла пистолет снова. Руки дрожали, но уже не так беспомощно. Ворон заставил её опустить, поднять, снова опустить. Убрать. Достать. Проверить, где находится сын. Встать так, чтобы не перекрыть себе путь к ванной. Запомнить, что выстрел — не первый ответ, а последний. Что нельзя стрелять через дверь. Что нельзя стрелять на звук. Что нельзя прижимать оружие к телу, будто оно стыд. Что нельзя кричать перед выстрелом, предупреждая того, кто уже не способен понять предупреждение. Эмили слушала, ссорилась, повторяла и снова ссорилась. На пятой минуте у неё взмокла спина. На десятой она перестала говорить “я не могу”. На пятнадцатой просто сказала: — Ещё раз. Ворон кивнул. И тогда его тело наконец решило, что достаточно. Он успел поставить руку на край стола. Эмили сначала подумала, что он снова хочет поправить её хват, но пальцы у него вдруг сжались слишком сильно. Металл перчатки скрипнул о дерево. Плечи Ворона чуть просели. Не падение. Не обморок. Скорее медленная уступка, как у стены, в которой слишком долго игнорировали трещину. — Ворон? — Продолжайте. — Что с тобой? — Продолжайте. Он сделал шаг назад, но колено не удержало вес. Он опустился на одно колено почти красиво, почти намеренно, только слишком тихий выдох выдал, что намерения тут не было. Эмили бросила пистолет на стол так резко, что он стукнул о дерево, и Ворон поднял голову. — Не бросайте оружие. — Да пошёл ты к чёрту. Она уже была рядом, присела перед ним и попыталась заглянуть под маску. Дэнни снова позвал из ванной, испуганнее. — Мам? — Сиди там! — крикнула она, а потом уже тише, Ворону: — Сними это. — Нет. — Сними маску. — Не время. — Ты сейчас сидишь на полу в моей кухне и споришь с женщиной, которую сам же учил не быть бесполезной. Сними. Он хотел ответить. Нашёл даже три хороших варианта, один грубый, один холодный и один почти остроумный. Ни один не вышел. Перед глазами на миг потемнело. Четвёртая ночь без сна, почти без еды, с постоянным движением, кровью, ударами, запахом смерти, напряжением, чужими судьбами в руках, наконец добралась до того места, где даже кровь Идона не отменяла простого факта: тело было телом. Не полностью человеческим, уже нет, но всё ещё достаточно человеческим, чтобы требовать платы. Эмили сама нашла застёжки не сразу. Пальцы у неё дрожали после упражнений, но теперь дрожь была другой. Не страх перед оружием — страх за него. Она отстегнула боковой крепёж, осторожно подняла шлем, и маска снялась с влажным, болезненным сопротивлением. — О Господи, — прошептала она. Лицо у него было хуже, чем она ожидала. Разбитая губа распухла и снова открылась. Один глаз темнел синяком, скулу пересекала ссадина, на виске запеклась кровь. Нос, кажется, уцелел каким-то чудом, но нижняя часть лица была вся в следах удара об собственный металл. Без шлема он выглядел слишком молодо. Не маленьким, не ребёнком буквально — нет, в двадцать два года ребёнком быть уже нельзя, особенно с такими глазами. Но всё равно что-то в нём било по материнскому зрению неправильно: тонкое бледное лицо, слишком чистые черты, почти аристократическая красота, которая в грязной кухне среди оружия и крови казалась не взрослой, а рано испорченной. Как будто кто-то взял юношу, который должен был сидеть за книгами, спорить о музыке, стыдиться первой любви, и вместо этого годами водил его через бойни, пока лицо осталось молодым, а взгляд — нет. Эмили вдруг стало стыдно. Не за то, что она боялась пистолета. За то, что этот окровавленный молодой человек учил её защищать её ребёнка, а сам, похоже, держался на чистом упрямстве. — Тебе сколько лет? — спросила она тихо. Он прикрыл здоровый глаз. — Сегодня всем очень понравился этот вопрос. — Сколько? — Двадцать два. Она замерла. — Двадцать два... — Можете не делать лицо Кендо. Он уже исполнил эту часть. — Ты младше моего младшего брата. — Поздравляю вашего брата с безопасным сравнением. — Ты не должен... — Начинается. — Ты не должен в таком виде бегать по городу и защищать взрослых людей! Он открыл глаз и посмотрел на неё устало, почти раздражённо. — Должен — странное слово. Обычно его произносят те, кто не собирается делать. — Не смей. — Поздно. Я уже начал. Она резко поднялась, взяла аптечку, которую он сам принёс раньше, и вернулась к нему с таким лицом, что Ворон даже не сразу нашёл подходящее возражение. Это было уже не лицо испуганной женщины, которой только что вложили в руки пистолет. Это было лицо матери, обнаружившей, что кто-то, пока она отвернулась, решил умереть у неё на кухне без разрешения. — Сядь. — Я сижу. — На стул. — Пол устойчивее. — На стул, Ворон. — У вас появилась командная интонация. Поздравляю. — Сейчас появится ещё и мокрая тряпка в зубах, если не поднимешься. Он посмотрел на неё с лёгким удивлением. Потом, кажется, решил, что спор потребует больше сил, чем уступка, и позволил ей помочь ему подняться. Не полностью — он всё равно переносил вес сам, упрямо, как больное животное, которое скорее сгрызёт собственную лапу, чем признает слабость. Но когда сел на стул, плечи у него на миг опустились. Эмили обработала ссадину на виске. Он поморщился. — Терпи, — сказала она. — Это моё слово. — Теперь моё. — Неправомерное присвоение. — Жалуйся в полицию. Он фыркнул, но замолчал. Она промыла губу, насколько могла, проверила глаз, осторожно убрала кровь с подбородка. Вблизи он казался ещё моложе и ещё страшнее одновременно. Кожа холодная. Пульс под пальцами неровный, но сильный. В его лице было что-то не от больницы и не от улицы — какая-то чужая выведенная порода, хрупкая с виду и опасная в основании. Эмили не понимала этого и не пыталась. Ей хватало простого: он ранен, голоден, не спал, и всё ещё собирается снова уйти. — Когда ты ел? — Сегодня. — Что? — Картофель. — Это было вчера. — Значит, вчера было сегодня. Она закрыла глаза. — Ты спал? — Недолго. — Сколько? — Вопросы вредят выздоровлению. — Сколько ночей? Он молчал. — Ворон. — С момента появления в городе — нет. Эмили медленно отложила бинт. — Ты не спал всё это время? — Город был занят. — Четвёртую ночь? — Я перестал считать после второй. Счёт раздражает, когда не меняет результата. Она посмотрела на него так, будто теперь уже точно хотела ударить. — Ты идиот. — Наконец-то диагноз хуже “ребёнка”. — Не двигайся. Она ушла на кухню, открыла шкафчик, потом другой. Достала небольшую банку гречки, яйца, соль, старую кастрюлю. Движения у неё были быстрыми, злыми, почти обиженными. Так люди иногда готовят не потому, что хотят накормить, а потому что иначе придётся начать плакать или кричать. Ворон наблюдал за ней с подозрением. — Что вы делаете? — Еду. — Сейчас не время для... — Закрой рот. Он замолчал. Не потому, что подчинился. Просто фраза была настолько уверенной, что в ней на секунду обнаружилось нечто древнее и универсальное: женщина на кухне, решившая, что раненый будет есть, и весь мир со своими чудовищами может подождать у двери. Дэнни осторожно выглянул из ванной. — Мам? — Выходи, милый. Только к столу не подходи. И не трогай пистолет. Мальчик вышел, увидел лицо Ворона и остановился. — У тебя кровь. — Временная. — Больно? — Невежливый вопрос. — Значит, больно. Ворон посмотрел на него почти с укором. — У вас семейная склонность к допросам. Дэнни подошёл ближе, но Эмили сразу поймала его за плечо и усадила подальше. Он смотрел на Ворона с серьёзным детским ужасом, в котором уже было слишком много понимания. — Он будет жить? — спросил Дэнни у матери. Эмили резко вдохнула, но Ворон ответил первым: — К сожалению для некоторых. — Для кого? — Для города. Дэнни подумал и кивнул, будто это было приемлемо. Гречка варилась быстро, запах наполнил кухню странной домашностью, почти неприличной среди всего, что было за стенами. Эмили разбила яйца, приготовила их просто, без изысков, с той экономной точностью, которая была у людей, привыкших не выбрасывать еду. Она поставила тарелку перед Вороном. — Ешь. Он посмотрел на гречку. — Что это? — Гречневая каша. — Она выглядит как корм для дисциплинированных птиц. — Она полезная. — Утверждение отчаянное. — Там железо. Для крови полезно. Ворон поднял взгляд. — Для крови? Эмили впервые за всё время почти улыбнулась. Очень устало, но настоящим уголком губ. — Так говорят. Он посмотрел на тарелку уже иначе. Подвинул ближе, взял ложку, попробовал. Пауза вышла длинной. — Ну? — спросила она. — Приемлемо. — Это у тебя значит “вкусно”? — Это значит, что организм не выдвинул официального протеста. — Ешь. Он ел. Сначала всё ещё настороженно, как человек, который считает еду обязанностью тела, а не удовольствием. Потом медленнее. Потом, неожиданно для самого себя, с настоящей охотой. Гречка была горячей, плотной, простой; яйцо давало тяжесть и тепло; соль возвращала миру какую-то примитивную честность. Ворон ел молча, и Эмили вдруг увидела разницу. До этого он ел, как механизм: положить внутрь достаточно, чтобы продолжить движение. Сейчас он ел как живой. Усталый, избитый, упрямый, невозможный, но живой. Она поставила рядом воду. Потом ещё кусок хлеба. Потом, поколебавшись, добавила второе яйцо. — Это Дэнни? — спросил Ворон. — Дэнни поест позже. — Нельзя. — Я мать. Я распределяю. — Вы только что получили оружие и уже злоупотребляете властью. — Ешь. Дэнни тихо сказал: — Я не голодный. Это была неправда. Все трое это поняли. Ворон медленно повернул к нему голову. — Лгать ради раненого — благородно. Бесполезно, но благородно. Мальчик опустил глаза. Эмили поставила перед Дэнни маленькую тарелку тоже. Не полную, но достаточно. Потом села сама и только тогда, кажется, позволила себе устать. Некоторое время они ели молча. За стенами город продолжал умирать. Но здесь, в маленькой кухне, где на столе лежал пистолет, где у двери стоял топор, где маска Ворона лежала рядом с аптечкой как снятая голова какого-то серебряного зверя, вдруг возникло почти невозможное подобие вечера. Не спокойствия. Спокойствие было бы ложью. Скорее — пауза, которую люди украли у катастрофы и теперь тратили на кашу. После еды Ворон попытался встать. — Сядь, — сказала Эмили. — Мне нужно... — Тебе нужно спать. — Мне нужно проверить коридор. — Я проверю. — Нет. Она взяла пистолет. Рука дрожала. Но уже не так, как раньше. — Я проверю дверь, — сказала она. — Не коридор. Дверь. Как ты учил. И не буду открывать. Ворон смотрел на неё долго. Потом медленно сел обратно. — Не направляйте на Дэнни. — Я помню. — Палец... — Я помню. — Если услышите... — Не стрелять через дверь. Я помню, чёрт тебя побери. Он почти улыбнулся разбитой губой, но вовремя отказался от этой идеи. — Прогресс. — Мерзавец. — Да. Эмили проверила дверь. Дэнни сидел тихо, обнимая колени. Ворон перенёсся с кухонного стула на диван уже не потому, что хотел, а потому что Эмили настояла с той страшной мягкостью, против которой не работали ни клинки, ни сарказм. Он сел, не лёг. Лечь означало признать поражение окончательно. Сидя ещё можно было сделать вид, что это временная остановка между решениями. — Шлем не надевай, — сказала Эмили. — Он защищает. — Сегодня он тебе лицо разбил. — Критика справедлива, но несвоевременна. — Не надевай. Он не надел. Дэнни подошёл и осторожно положил рядом с ним одеяло. Не на плечи — не решился. Просто рядом. — Это чтобы ты не умер от холода, — сказал мальчик. Ворон посмотрел на одеяло. — Заботливая угроза. — Что? — Спасибо. Дэнни кивнул серьёзно и вернулся к матери. Эмили стояла у стола, держа оружие уже правильно — неловко, с отвращением, но правильно. В её лице всё ещё был страх. Он никуда не делся. Но рядом с ним появилось другое: тонкая, жёсткая линия решения. Ворон отметил это и позволил глазам закрыться на одну секунду. Только на одну. Сознание провалилось сразу. Он не лёг, не устроился, не попросил подушку. Просто сидел на диване, спина у стены, голова чуть опущена, светлые волосы упали на разбитое лицо, дыхание стало глубже и тяжелее. Впервые с момента появления в Раккун-Сити Ворон уснул не от удара, не от потери крови, не от чужой магии и не от смерти, которая временно передумала. Просто уснул. Как человек. Эмили долго смотрела на него. Потом тихо подошла, взяла одеяло, которое принёс Дэнни, и осторожно накрыла Ворона поверх плеч. Он не проснулся. Только пальцы на мгновение дрогнули, будто тело искало рукоять оружия даже во сне, потом снова расслабились. — Мам, — шепнул Дэнни. — Он правда Ворон? Эмили посмотрела на молодое разбитое лицо, на маску у стола, на пистолет, который она всё ещё боялась и всё равно уже умела держать, на дверь, за которой был город. — Не знаю, милый, — сказала она так же тихо. — Но сегодня он наш.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . Ворон проснулся с уверенностью, что умер. Мысль не была испуганной. Скорее раздражённой, почти деловой: вот, значит, наконец. Тело лежало в странной мягкости, в тепле, без привычного напряжения в мышцах, без немедленного приказа вскочить, ударить, увернуться, добить, слушать. В крови не было мгновенного звериного толчка, который обычно выбрасывал его из сна охотника. Не было визга Ярнама за стенами. Не было лунного света, похожего на больничную простыню над миром. Не было чужого дыхания в тумане. Только темнота комнаты, слабый запах гречки, железа, лекарства, детского сна и пороха. Это показалось настолько неправильным, что сознание на несколько секунд не нашло объяснения, кроме смерти. Потом рядом кто-то тихо вздохнул. Ворон открыл глаз. Дэнни спал рядом с ним на диване, свернувшись боком и уткнувшись лбом почти в его плечо. Мальчик, видимо, пришёл ночью или уже под утро, когда Эмили устала от караула и позволила себе задремать в кресле. Он не залез на Ворона полностью, не обнял его, как обнимают родных; нет, осторожность в ребёнке уже успели воспитать слишком рано. Но он всё равно придвинулся достаточно близко, чтобы чувствовать чужое тепло. В руке у него было то самое повреждённое чёрное перо, зажатое между пальцами, как маленький договор с чем-то страшным, но пока своим. Ворон сидел, как и заснул: спиной к стене, с одеялом на плечах, с опущенной головой. Шея болела. Глаз пульсировал. Разбитая губа стянулась коркой, и когда он пошевелил ртом, боль отозвалась сухим треском. Тело, получив несколько часов настоящего сна, сперва решило, что его обманули: оно проснулось не бодрым, а тяжёлым, как после долгой болезни. Потом кровь глубже двинулась по жилам, мышцы вспомнили себя, боль разложилась по понятным местам — скула, губа, шея, ребро, левое бедро после удара о машину — и организм наконец выдал почти возмущённый вывод: жив. — Непрактично, — прошептал Ворон. Дэнни не проснулся. Эмили спала в кресле у стола, на боку, с поджатой под щёку рукой. Пистолет лежал рядом с ней, стволом от двери, палец, разумеется, не на спуске. Даже во сне она выглядела так, будто собиралась проснуться от первого неправильного звука. Волосы выбились из пучка, лицо осунулось, но в позе уже появилась новая жёсткость: не солдатская, не охотничья, а материнская. Та самая, которую Ворон вчера вбивал в неё почти силой. Он осторожно снял с себя одеяло и замер, когда Дэнни нахмурился. Мальчик потянулся за теплом, и Ворон, после короткой паузы, взял диванную подушку, медленно подсунул её на своё место, так чтобы ребёнок уткнулся в ткань, а не проснулся от исчезнувшего плеча. Дэнни что-то пробормотал во сне, крепче сжал перо и успокоился. Ворон ещё несколько секунд смотрел на него. Когда-то девочка тоже ждала его возвращения. Маленькие руки, ленточка, окно, голос, который верил, потому что дети сначала верят словам взрослых, а только потом умирают от их последствий. Он не позволил этой мысли развернуться. Не сейчас. Ночь уже началась, а город не собирался ждать, пока он закончит личный суд. Он поднялся бесшумно. Первым делом проверил Эмили: дыхание ровное, усталость глубокая, но не болезненная. Потом Дэнни: кожа тёплая, сон беспокойный, но обычный для ребёнка, которому слишком много пришлось понять. Потом дверь: замки, щель, ткань под порогом, маленький шумовой сигнал из пустой банки и ложки, который он оставил ещё вчера. Потом окно. Потом балкон. И только после этого сел за стол и развернул карту. Карта была не полной. Городские районы, главные улицы, часть объектов, которые Эмили смогла назвать. Его собственные пометки ложились поверх чужой печати: красный крестик у аптеки, круг вокруг временного пункта крови Амбреллы, знак у магазина Кендо, стрелки возможных обходов, короткие записи о шумных местах, заблокированных улицах, пожаре, толпе. Ворон провёл пальцем от дома Эмили к РПД. Приоритетная цель: вырваться из города. Второстепенная: понять, что такое Амбрелла, как всё началось и почему город оказался не просто заражён, а отдан на съедение собственной структуре. Обе цели указывали в одно место. Полиция. Не потому, что полиция обязана была быть честной. Ворон уже достаточно увидел этого мира, чтобы не ждать чистоты от учреждения. Но полиция знала маршруты, имела карты, связи, отчёты, оружие, гаражи, радиоканалы, записи о блокпостах, слухи о периметре, панические звонки, последнюю бюрократическую память города перед тем, как та окончательно захлебнулась. Если где-то ещё оставалась не истина, то хотя бы форма случившегося, она должна была пройти через полицейский участок. Он записал: РПД. Карты. Радио. Периметр. Выход. Амбрелла. Затем добавил ниже: Не превращать в убежище. Узел, не дом. Эмили во сне шевельнулась, но не проснулась. Ворон собрался иначе, чем раньше. Не через дверь. Дверь слишком много значила для этих двоих. Каждый раз открывая её, он приносил в дом город. Каждый раз закрывая — заставлял Эмили снова верить, что тонкая доска и железо удержат мир. Сегодня лучше было оставить дверь в покое. Он взял Чикагэ. Клинок лежал в стороне, в ножнах, словно терпеливо ждал, пока мелкие дела города наконец закончатся и начнётся что-то достойное. Ворон коснулся рукояти, провёл пальцами по тёмной обмотке, по красной ленте, уже не яркой, а потемневшей от времени, крови и рук. В этом жесте не было нежности в человеческом смысле. Скорее узнавание. Как охотник касается старого шрама перед дождём. — Да, — сказал он едва слышно. — Сегодня, кажется, придётся. Он не знал откуда пришло это чувство. Не мысль, не план, не вывод из карты. Просто холодное железное знание в основании груди: этой ночью будет не только бег, не только поиск, не только тихое наблюдение. Эта ночь потребует клинка. Он закрепил Чикагэ так, чтобы можно было вынуть его быстро, взял нож, часть бинтов, маленький запас воды, аптечную мелочь, проверил пистолет Эмили ещё раз, но не забрал. Потом вышел на балкон. Ночной Раккун-Сити был ниже него. Двор темнел между домами, захламлённый мусором, разбитым стеклом, перевёрнутой детской коляской и тенью пожарной лестницы. Где-то далеко горела машина, и свет её пламени отражался в окнах, словно в десятках мёртвых глаз. Ворон перелез через перила, зацепился за металлический выступ, спустился ниже, затем перебрался к соседнему балкону. Для обычного человека это было бы безумием. Для него — просто другой маршрут. Пальцы находили трещины, выступы, трубы; тело работало легко, почти с благодарностью после сна. Он прыгнул на козырёк, с него — на пожарную лестницу, поднялся выше, к крыше, и только там позволил себе выпрямиться. Снизу шли мёртвые. Их стало больше. Днём город, видимо, окончательно утратил остатки приличия. На улицах стояли разбитые машины, перевёрнутые, сгоревшие, врезавшиеся одна в другую в панике последних попыток выбраться. Некоторые ещё дымились. У одного перекрёстка автобус застрял поперёк дороги; перед ним было несколько тел, не просто сбитых, а перемолотых толпой и колёсами. Из окна седана высовывалась рука, уже не человеческая по движению: пассажир внутри был зажат ремнём и смятой дверцей, нижняя половина тела исчезала где-то в покорёженном металле, но верхняя всё ещё пыталась добраться до руля. Лоб бился о сигнал. Снова. Снова. Снова. Гудок тянулся над улицей, бессмысленный и настойчивый, собирая к себе тех, кто ещё умел идти на звук. У другой машины заражённый был рассечён аварией почти пополам, прилип к сиденью кровью, ремнями и поломанными костями, но всё равно дёргал головой, тыкался в стекло, оставляя на нём грязные тёмные круги. Рядом трое жрали тело человека, зажатого между бамперами. Они не торопились. Один поднял голову на звук шагов сверху, но не увидел Ворона и вернулся к еде. Ворон двигался по крышам, козырькам, пожарным лестницам, иногда через квартиры, если окно было открыто и путь через комнату сокращал маршрут. Он шёл не как беглец, а как наблюдатель, который наконец получил высоту. Сверял карту, запоминал, где улица забита, где можно пересечь по крыше автобуса, где горение отсекает путь, где толпа слишком плотная. Внизу город ел себя. Наверху он ещё оставался картой. Крики можно было оставить. Крики были знакомы. Ярнам тоже кричал: из окон, из переулков, из-за запертых дверей, из церквей, которые давно перестали отличаться от лечебниц. Если убрать машины, светофоры, электрические вывески, полицейские сирены и красно-белые знаки Амбреллы, Раккун-Сити местами действительно становился почти понятным. Камень, ночь, узкие проходы, запертые дома, люди, которые слишком поздно поняли, что болезнь уже в городе, а не за его стенами. Потом впереди возникло здание РПД. Ворон остановился на крыше низкого дома напротив и впервые за ночь задержался не из-за угрозы. Полицейский участок Раккун-Сити не походил на обычное административное здание. В нём была странная, тяжёлая торжественность, будто город когда-то решил поселить закон не в канцелярии, а в храме памяти. Бывший музей — это чувствовалось даже снаружи: массивный фасад, высокие окна, каменные линии, широкие ступени, центральная башенная часть с часами или подобием часов, колонны и арки, слишком гордые для места, где должны были просто оформлять протоколы и принимать жалобы. Огромные двери, широкие подходы, камень, который пережил бы несколько поколений мелких чиновников. Даже теперь, среди дыма, баррикад, брошенных машин и кровавых следов, здание сохраняло упрямое достоинство. Ворон невольно проникся уважением. Не к полиции. К форме. Это место строили не как нору. Не как временный склад власти. Оно хотело быть чем-то большим: городским сердцем, музеем, крепостью, лицом порядка. В Ярнаме такое здание непременно принадлежало бы церкви, охотникам или мёртвому аристократу с дурной наследственностью. Здесь оно принадлежало полиции. Забавно. Почти трогательно. Почти безнадёжно. — Хорошая гробница для закона, — сказал Ворон тихо. — Дорогая. И в этот момент улица у РПД взорвалась движением. Сначала он увидел женщину. Она вылетела из-за ряда машин не беспомощно, не сломано, а как человек, который падает только потому, что уже выбрал место следующего шага. Короткие каштановые волосы, растрёпанные, прилипшие к лицу от пота и сажи. Синяя майка, потемневшая от грязи и крови, открывала крепкие плечи; через грудь и спину шли ремни кобуры и снаряжения. Тёмные штаны, ботинки, пояс, пистолет в руке. Тело у неё было сильное, собранное, не декоративное: плотная живая сила человека, который привык бегать, стрелять, падать, вставать и не ждать, пока страх закончит говорить. Лицо перепачкано сажей, на скуле кровь, губы сжаты, взгляд хмурый, точный, яростно сосредоточенный. Она не бежала вслепую. Она петляла между машинами, использовала их как препятствия, стреляла не в каждого заражённого, а только в тех, кто закрывал ей линию. Одного ударила плечом в дверцу машины так, что тот упал под ноги следующему. Второго сбила выстрелом в колено, не добивая, потому что задержка была важнее смерти. Третьего просто толкнула на капот, перепрыгнула через него и ушла вправо, не оглядываясь дольше, чем требовал бой. А за ней шёл он. Нет, не шёл. Продавливал город. Существо было огромным, выше любого человека, слишком массивным для обычной плоти и слишком целенаправленным для зверя. Чёрный ограничительный костюм или биологическая броня стягивали его тело, как будто кто-то пытался упаковать катастрофу в форму, удобную для перевозки. Голова — изуродованная, лысая, грубая, с обнажённой чудовищной пастью, с лицом, в котором человеческое начало уже было не лицом, а чертежом, использованным для чего-то другого. Оно двигалось не как заражённые. Не шаталось. Не искало звук. Не путалось в телах. Оно знало цель. Женщина. Существо ударом плеча сдвинуло машину, и та, визжа металлом, ушла боком, придавив двух заражённых. Ещё один оказался под колесом и остался там, продолжая тянуть руки. Женщина развернулась, выстрелила существу в голову, отступила, бросила взгляд на переулок, оценила, отвергла, ушла к открытому пространству. Тело Ворона сжалось. Не от страха. От узнавания. До этого он выживал в городе. Наблюдал, спасал, резал, отвлекал, учился. Теперь впервые за всё время с момента появления в Раккун-Сити внутри него проснулся не просто человек, не просто полувеликий с усталым чувством вины, не даже Ворон Кейнхёрста. Охотник. Вот оно. Охота. Не падаль под ногами. Не болезнь в толпе. Не безумный отец с пистолетом. Перед ним было существо, созданное для преследования, цельное в своей задаче, упрямое, восстанавливающееся, тяжёлое, почти красивое своей правильной чудовищностью. И женщина, которую оно гнало, была не добычей. Она была бойцом, который слишком давно не имел права остановиться. Ворон вынул Чикагэ. Клинок вышел из ножен сухо, без торжественности. Он не позволил ему пить по-настоящему. Не здесь. Не при свидетеле. Не в первой встрече с человеком, который и так уже жил среди слишком многих лабораторных кошмаров. Он провёл лезвием по тыльной стороне левой ладони — коротко, почти незаметно. Кровь выступила тёмной линией. Ворон повернул кисть так, чтобы несколько капель легли на режущую кромку, тонко, жадно впитались в металл и окрасили его не полностью, а едва заметной влажной тенью. Чикагэ отозвался. Не пением. Не светом. Скорее голодом, который он держал за горло. — Не сегодня, — сказал Ворон клинку. — Только вкус. Он прыгнул вниз. Сначала на крышу машины. Потом на капот. Потом на асфальт, прямо в момент, когда огромное существо замахнулось на женщину. Она уже уходила в сторону, но угол был плохой: слева застрявший фургон, справа придавленные заражённые, впереди открытое место, куда тварь могла вытолкнуть её следующим рывком. Ворон ударил по руке. Не рубящим, широким ударом. Скальпелем. Снизу вверх, через область сухожилий и связок, где человеческое тело, даже уродливо изменённое, всё ещё обязано было платить за форму. Клинок прошёл по плотной ткани с сопротивлением, которого не должно было быть у человека, но кровь на лезвии сделала своё: материя не просто рассеклась, а словно зашипела, потемнела по краям, начала расползаться глубже, мешая немедленному восстановлению. Существо взревело. Женщина не замерла. Не спросила. Не испугалась нового участника. Она мгновенно использовала окно: выстрелила в колено твари, потом в шею, отскочила за машину и крикнула: — Ты кто такой?! — Прохожий с плохим чувством времени. — Тогда проходи быстрее! — Вы всегда так знакомитесь? — Только когда за мной гонится двухметровый ублюдок! Существо развернулось к Ворону. В его взгляде не было мысли в человеческом виде, но было распознавание помехи. Оно ударило другой рукой. Ворон ушёл под локоть, слишком близко, чтобы обычный человек рискнул, и провёл клинком по внутренней стороне предплечья. Снова не отсечь. Не сейчас. Отсечение требовало бы больше крови, больше силы, больше откровенности. Ему нужна была не победа, а задержка. — Руки, — бросил он женщине. — Оно работает руками. Ломайте дистанцию после каждого выстрела. — Спасибо, капитан очевидность. — Капитан умер бы на первом перекрёстке. Она резко усмехнулась — коротко, зло, почти весело — и кинула взгляд на его стойку. — Сухожилия? — Если в нём ещё есть медицинская совесть. — В нём есть только желание убить меня. — У всех специализация. Тварь рванулась вперёд. Женщина — Джилл, хотя он ещё не знал имени, — выстрелила в лицо, не ожидая, что это остановит, а только чтобы сбить направление. Ворон ударил по задней части колена, где связки должны были держать чудовищный вес. Клинок вошёл неглубоко, но кровь на кромке оставила тёмный, плохо закрывающийся разрез. Существо просело на долю секунды. Джилл тут же пнула дверь машины, распахнув её ему под ноги, и отскочила. — Оно не падает, — сказала она. — Все падают. — Оно не остаётся лежать. — Тогда будем краткими. Существо схватило машину обеими руками и швырнуло её боком. Ворон пригнулся, Джилл перекатилась через капот другой, стекло взорвалось о стену, сигнализация заорала. Этот звук мгновенно разбудил улицу. Заражённые, придавленные, лежащие, жующие, начали поворачивать головы. Окно закрывалось. Ворон понял это одновременно с Джилл. Она оценила улицу, патроны, выход. Он оценил восстановление раны на руке твари: медленно, упрямо, но уже. Не как кровь человека. Не как чума зверя. Лабораторная регенерация, насильственная, грязная, но настоящая. — Оно чинится, — сказал он. — Да неужели заметил? — У вас неприятный питомец. — Не мой. И если ещё раз назовёшь его питомцем, я прострелю тебе ботинок. — Наконец-то разумная угроза. Он шагнул ближе, вызвал удар на себя. Тварь купилась не полностью, но достаточно: развернула корпус, отрываясь от Джилл. Ворон встретил движение не силой, а углом, лезвием по запястью, плечом под линию атаки, уходом вбок. Его кровь на клинке прожгла ещё одну узкую рану. Джилл, увидев, что правая рука твари на миг потеряла точность, всадила несколько пуль в сустав ноги. Существо рухнуло на одно колено, асфальт треснул под весом. — Сейчас! — крикнула она. Ворон уже был там. Удар по шее, не глубоко, но точно; ещё один — по внутренней стороне плеча; третий — по бедру, где крупные сосуды у человека заставили бы пол улицы стать красным. У этой твари кровь была гуще, темнее, с запахом химической гнили и горячего мяса. Она брызнула на асфальт, задымила там, где коснулась следа его крови на клинке. Существо упало. Не умерло. И это было видно сразу. Тело лежало тяжело, но не беспомощно. Мышцы под чёрной оболочкой дёргались. Раны на руках, на шее, на ноге не закрывались мгновенно — его кровь мешала, травила края, не давала ткани сойтись чисто. Но восстановление уже шло. Медленно. Упрямо. Так чинится не живое тело, а приказ, которому всё равно, сколько раз его прерывали. Джилл схватила Ворона за рукав. — Бежим. Он посмотрел на лежащую тварь. — Она ещё жива. — Вот именно. — Её можно задержать дольше. — А потом сюда придёт вся улица. Двигайся! Он хотел возразить. Потом услышал шарканье. Слева, справа, сзади. Заражённые уже тянулись на шум сигнализации, выстрелов и чудовищного удара. Джилл не ждала его согласия. Она рванула к боковой улице, и Ворон, после короткого взгляда на регенерирующее существо, последовал за ней. Они ушли через служебный проход, потом через разбитое окно маленького ресторанчика, вывеска которого мигала половиной букв. Внутри пахло старым жиром, гарью, разлитым кофе и холодной едой. Столы были сдвинуты, один лежал на боку, на полу блестели осколки. Джилл вошла первой, проверила углы, кухню, дверь в подсобку. Ворон отметил это с уважением: она не расслаблялась после спасения. Хорошо. Люди, расслабляющиеся после первой отсрочки смерти, обычно становились следующей пищей. — Чисто, — сказала она, хотя это было не совсем правда. Чисто означало только, что в ближайшие двадцать секунд их никто не ел. — Уютно, — сказал Ворон, оглядывая ресторан. — Не хватает только официанта с половиной лица. Она развернулась к нему с пистолетом уже не направленным, но готовым. — Теперь ты расскажешь, кто ты. — Ворон. — Это кличка. — Вы спросили кто, не как записано в налогах. — Я не в настроении. — Удивительно. При такой приятной прогулке. Она прищурилась. Вблизи она выглядела ещё более живой, чем на улице. Не красивой в спокойном, безопасном смысле, а собранной, опасной, настоящей. Сажа на щеке, кровь у линии волос, синяк на руке, напряжённая шея, пальцы, всё ещё правильно держащие пистолет. В её лице была усталость, но не сломленность. И сарказм у неё был не украшением, а дыханием: способ держать страх на расстоянии, не позволяя ему решить за неё. — Джилл Валентайн, — сказала она наконец. — ...Полиция. — Странная заминка в голосе. — Была в полиции. — Звучит скверно, если честно. — Учитывая текущую ситуацию, так и есть. А ты? — Охотник. — На что? Ворон прислушался к улице за дверью. — Сегодня список расширяется. — Не смешно. — Я не отвечаю за ваш вкус. Она сделала шаг ближе. — Ты появился из ниоткуда с мечом, который режет эту штуку лучше, чем мои пули. На тебе костюм, будто ты сбежал с готического фестиваля, и ты двигаешься так, будто такие твари видел раньше. Так что попробуем ещё раз: кто ты? Ворон посмотрел на её пистолет, потом на глаза. — Человек, который пытается вывести мать с ребёнком из города. Для этого мне нужны карты, связь, информация о периметре и честный ответ, почему каждая вывеска с Амбреллой в этом городе пахнет ложью. Джилл не опустила пистолет сразу. Но что-то в её лице изменилось. — Мать с ребёнком? — Да. — Где? — Достаточно далеко от вас, чтобы не отвечать точнее человеку с пистолетом. — Разумно. — Я стараюсь. Она наконец опустила оружие, но не убрала. — Амбрелла, — сказала она. — Да. Они замешаны. — Насколько? Джилл коротко, зло усмехнулась. — В этом городе? Везде. Заводы, лаборатории, благотворительность, больницы, рабочие места, полиция, политика. Если где-то есть деньги — рядом Амбрелла. Если кто-то уверяет, что всё под контролем, — скорее всего, тоже они. — Привычная болезнь. Храм с бухгалтерией. — Что? — Неважно. Что произошло? — Официально? Массовые беспорядки, заражение, карантин, спасательные меры. — А неофициально? — Неофициально город сожрали продукты их исследований. И они пытаются не спасать людей, а замести следы. Ворон кивнул, словно это было не откровение, а подтверждение уже прочитанной лабораторной надписи. — Полицейский участок? — РПД может дать карты, радио, записи, оружейную, доступ к гаражу. Может быть, кто-то ещё жив. Но это не безопасное место. — Безопасных я не спрашивал. — Хорошо. Тогда ещё одно: то, что гналось за мной, охотится на S.T.A.R.S. — На вас. — На нас. На тех, кто пережил одно дело и слишком много знает. — Амбрелла прислала за вами убийцу. — Я не видела накладную, но да. Ворон чуть повернул голову к окну. Где-то вдалеке глухо ударил металл. Возможно, машина. Возможно, оно снова встало. — У него есть имя? Джилл посмотрела на него. — Немезис Иногда оно говорит одно слово и это запомнить куда легче. — Какое? Её лицо стало жёстче. — S.T.A.R.S. Ворон медленно кивнул. — Значит, не зверь. Приказ. — Да. — Хорошо. — Хорошо? — она почти рассмеялась. — В каком месте это хорошо? — Приказ можно понять. Зверь иногда честнее, но приказ уязвимее. У него есть цель, источник и гордость создателя. Джилл смотрела на него несколько секунд. — Ты всегда говоришь так, будто читаешь вскрытие вслух? — Только когда сдерживаюсь. — Великолепно. Мне достался поэтичный псих с мечом. — А мне — полицейская, за которой ходит лабораторный приговор. Ночь взаимных разочарований. И вот тут она всё-таки улыбнулась. Ненадолго. Уголком губ, устало, колко. Потом улыбка исчезла, и Джилл снова стала делом. — Слушай, Ворон. Если ты идёшь в РПД, тебе нужно не соваться через главный вход без проверки. Улицы вокруг забиты, внутри может быть хуже. И если та штука решит, что ты мешаешь ей добраться до меня, она не забудет. — Запоминающие твари раздражают. — Она не раздражает. Она убивает. — Обычно это совместимые качества. Джилл выдохнула через нос. — Мне нужно двигаться. Я не могу тащить за собой неизвестного с мечом. — Я не просил. — Но ты полез в драку. — Вы занимали хорошую позицию для смерти. Я не люблю неэффективность. — Ты спас мне жизнь. — Временно. — Умеешь принимать благодарность? — Плохо. — Придётся учиться. Он посмотрел на неё с лёгким недоверием. — Это угроза? — Совет. — От человека, которого преследует приказ на ногах? — От человека, который всё ещё жив. На этот раз Ворон почти улыбнулся, но разбитая губа напомнила, что эстетика имеет цену. Снаружи снова раздался тяжёлый удар. Ближе. Джилл сразу повернулась к заднему выходу. — Всё, разговор окончен. РПД в той стороне. Если хочешь карты и радио — ищи не только холл. Старое здание, бывший музей, полно обходов, замков и чёртовых тупиков. Не верь тишине. Не верь трупам. И если увидишь большой шкаф с зубами, который идёт за мной, не стой на месте. — Трудно отказаться от такого приглашения. — Это не приглашение. — Тем более. Она уже шла к выходу, но у двери остановилась. — Эй. Ворон повернул голову. — Та женщина с ребёнком. Выведи их. — Планирую. — Планов мало. — Знаю. Джилл на мгновение задержала на нём взгляд. Наверное, пыталась решить, что перед ней: безумец, союзник, опасность, странная городская легенда, слишком вовремя сошедшая с крыши. Потом, кажется, решила отложить классификацию до времени, когда мир перестанет пытаться её убить. Но она не ушла сразу. Девушка уже стояла у кухонного выхода, уже проверила щель между дверью и косяком, уже прислушалась к улице достаточно долго, чтобы понять: эта тварь пока не ломится сюда напрямую. Пока. В Раккун-Сити это слово стало единственной единицей времени, которой ещё можно было пользоваться без откровенной лжи. Пока дверь держится. Пока коридор пуст. Пока мёртвые заняты чужим шумом. Пока Немезис не услышал, не нашёл, не вспомнил направление. Она медленно вернулась в зал ресторана и опустилась за перевёрнутый столик. Не рухнула, не позволила себе бессильно осесть, а именно села — по-солдатски, по-полицейски, по-человечески разумно. Даже хороший боец не выигрывает тем, что изображает из себя железную скульптуру. В нужный момент надо остановиться, проверить оружие, восстановить дыхание, дать пальцам перестать жить отдельно от головы. Иначе следующая ошибка будет не драматичной, а просто последней. — Пять минут, — сказала она. — Если мой большой лабораторный поклонник не решит, что ресторан ему тоже подходит. Ворон стоял у окна и смотрел на улицу через грязную трещину в стекле. — Он следует за вами. — Спасибо, я заметила. — Не за мной. — Ещё раз спасибо. Очень утешает. — Напротив, — сказал Ворон. — Это делает вас центром охоты. Джилл повернула к нему голову. — Скажи это ещё раз, и я начну думать, что ты сейчас сделал мне комплимент. — Я не настолько жесток. — Уверена? — Пока нет. Она смотрела на него несколько секунд, потом выдохнула через нос — не смех, но его тень. Усталость на её лице не исчезла. Сажа, кровь на скуле, тёмные следы под глазами, короткие каштановые волосы, прилипшие к вискам, делали её не слабее, а реальнее. Она не была механизмом, не была “железной леди”, которая существует только в стойке и приказах. Она была живым человеком, который умел остановиться, потому что понимал: пауза — не поражение, если после неё ты снова встаёшь. Ворон отошёл от окна и сел спиной к стене так, чтобы видеть зал, кухонный проход и часть улицы. Джилл отметила это. Разумеется, отметила. Она сама села почти так же: не удобно, а правильно. Пистолет лёг ей на колено. Она вынула магазин, проверила патроны, вставила обратно, коротко дёрнула затвор, затем проверила второй магазин. Движения были привычные, экономные, без красивой показухи. То, как человек чистит зубы или застёгивает куртку перед дождём: рутина, пережившая страх. Ворон вынул Чикагэ. Джилл подняла взгляд. — Скажи, что это не начнёт петь. — Не должно. — “Не должно” — отвратительный ответ после всего, что я видела за последние сутки. — Если начнёт, я попрошу его тише. Она прищурилась. — Это была шутка или предупреждение? — В хорошем оружии разница часто декоративна. Он начал очищать клинок. Не так, как чистят обычную сталь. В его движениях была осторожность врача и раздражение человека, имеющего дело с упрямым больным. Он стирал с лезвия остатки тёмной крови, не позволяя ей задержаться на кромке дольше, чем нужно. Джилл видела меч, видела руку, видела, как странно ложится ткань на металл. И видела главное: он не любовался оружием. Он держал его так, как держат опасную необходимость. — Ты обращаешься с ним как с живым, — сказала она. — Ошибка распространённая. — Оно не живое? — Хуже. Оно привычное. — Вот видишь, Ворон. Именно из-за таких ответов люди начинают целиться тебе в грудь. — Вы уже целились. — И пока не жалею, что не выстрелила. — Прогресс. — Не обольщайся. Ворон поднял на неё глаза. Взгляд был спокойный, но усталость в нём уже не пряталась так хорошо. После удара машины, после сна, после Немезиса, после крови на клинке — тело всё ещё держалось, но теперь в нём появилась не только собранность, а тяжесть. Джилл это тоже заметила. Она не сказала сразу. Просто запомнила. Несколько минут они молчали. Молчание было не пустым. В ресторане капала вода, за стойкой пахло старым жиром, вином, пылью и холодной едой. За окнами шевелился город, тяжело, мокро, с хрипами, как больной, которого уже никто не собирается лечить. Где-то далеко ударил металл. Джилл тут же повернула голову. Ворон тоже. Звук не повторился. — У меня есть задача, — сказала она наконец. — Удивительно. Я думал, вы просто совершаете прогулку с очень настойчивым сопровождением. — Этот “сопровождающий” идёт за мной, не за тобой. — Я помню. — Хорошо. Тогда не делай вид, будто он стал твоей личной охотничьей игрушкой. Ворон остановил руку с тканью на клинке. — Игрушкой — нет. — А чем? — Доказательством. — Чего? — Что в этом городе болезнь уже научилась получать приказы. Джилл замолчала. Он сказал это почти сухо, без пафоса, но слишком точно. Она посмотрела на него внимательнее. — Ты быстро понял. — Он не ведёт себя как голодный. Не ищет ближайшую плоть. Не теряется в шуме. Не тратит силы на всё подряд. Он выбирает цель. Вас. Она не стала спорить. В этом была неприятная правда. Немезис не был городским бедствием вообще. Он был адресованным бедствием. Амбрелла создала убийцу с направлением. Джилл развернула помятый листок на столе и прижала пальцами края. — U.B.C.S. пытаются вывести гражданских через метро. Да, звучит странно: Амбрелла прислала наёмников спасать людей из города, который сама, скорее всего, и угробила. Но часть из них действительно хочет вытащить выживших. Михаилу нужен рабочий маршрут поезда. Чтобы маршрут стал рабочим, нужно проверить линию, добраться до точки управления, убедиться, что пути не заблокированы, и, самое весёлое, не привести Немезиса прямо к гражданским. — Значит, вы бежите не от него, а вокруг него. — Примерно. — Плохой способ жить. — Зато пока работает. Она постучала пальцем по карте. — Мне нужно пройти через этот квартал. Не весь путь. Один кусок. Если пойду одна, справлюсь, но потрачу больше патронов и времени. А ещё есть риск, что я выберу маршрут, где он снова прижмёт меня к открытой улице. Если ты идёшь со мной, я убью двух зайцев одним выстрелом. — Вы экономите патроны. Формулировка нерациональна. — Одним плохим решением, если тебе так легче. — Значительно. — Первое: я пойму, кто ты такой. Потому что в твоей истории дыры, и некоторые из них размером с этот ресторан. Второе: если ты не врёшь про мать и ребёнка, я выведу тебя ближе к нормальному маршруту на РПД, не через самый тупой участок улиц. — То есть вы предлагаете сотрудничество. — Временное. — И надзор. — Обязательный. — И допрос. — По возможности. Ворон посмотрел на карту, потом на неё. — Ваша честность почти компенсирует угрозы. — Почти? — Не будем торопиться с доверием. — Смотри-ка. Мы даже в чём-то согласны. Он снова перевёл взгляд на её пометки. РПД оставался для него узлом: карты, радио, периметр, отчёты, гараж, документы, следы Амбреллы. Но Немезис менял порядок. Если тварь идёт за Джилл, значит, рядом с Джилл вероятность повторной встречи выше. И это была не праздная охотничья жадность. Не просто желание испытать клинок. Такое создание нельзя оставлять непонятым. Оно уже видело его удар. Оно могло не охотиться за ним, но могло запомнить помеху. А главное — оно было ключом к Амбрелле. В нём был приказ, технология, гордость создателя и ошибка, которую можно было вскрыть. — Я пойду, — сказал Ворон. Джилл чуть сузила глаза. — Быстро согласился. — Вы — цель Немезиса. — Снова спасибо за напоминание. — А значит, рядом с вами он появится снова. Она медленно откинулась на спинку стула. — Вот теперь прозвучало тревожно. — Я не сказал, что собираюсь использовать вас как приманку. — Но подумал? — Нет. Приманка — это то, что бросают. Цель — это то, вокруг чего строится охота. Разница существенная. — Для кого? Для меня или для твоего профессионального самолюбия? — Для выживания. Джилл смотрела на него долго. Потом сказала уже тише: — Мне не нужен рядом человек, который во время побега решит, что ему интересно посмотреть, как эта штука регенерирует. — Мне тоже не нужен рядом человек, который во время охоты решит умереть красиво. — Отлично. Значит, мы оба заранее разочарованы. — Хорошее начало. Она покачала головой, но в уголке губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Слушай внимательно. Мы не устраиваем дуэль. Не ставим эксперименты. Не проверяем, сколько ударов он выдержит. Мой план — пройти квартал, не привести его к гражданским, не потратить всё, что у меня осталось, и не умереть. Если он появится, мы уходим. Понял? Ворон посмотрел на неё с почти болезненным разочарованием. — То есть мне не позволят провести нормальное исследование. Джилл моргнула. Потом всё-таки рассмеялась — коротко, устало, но по-настоящему. — Боже. Ты правда обиделся. — Я оценил ограничения задачи. — Нет, ты выглядишь так, будто тебе сказали, что нельзя забирать домой огромного ядовитого паука. — Несправедливое сравнение. — Почему? — Паук был бы тише. Она снова усмехнулась. — Никаких исследований, охотник. — Варварство. — Выживание. — В Ярнаме это часто одно и то же. Джилл уловила слово. — Ярнам? Ворон закончил протирать клинок и вложил ткань в сторону. — Город. — Откуда ты? — Издалека. — Это не ответ. — Зато он почти безопасен. — Для кого? — Для разговора. Она запомнила это. Он видел, как она запомнила: не стала давить, но отложила в памяти, как патрон в запасной магазин. Ворон вдруг поднялся. Джилл сразу повернула к нему голову. — Куда? — Культурное исследование. — В мёртвом ресторане? — Именно здесь оно честнее. Он подошёл к барной стойке. Зеркало за полками было треснуто, бутылки стояли неровно, часть уже разбили, часть валялась на полу в липкой луже. Ворон наклонился, прочитал несколько этикеток, понюхал одну бутылку и отставил с выражением человека, которого лично оскорбили. Вторую отверг почти сразу. Третью поднял к свету аварийной лампы и задумчиво повернул. Джилл смотрела на него так, будто Раккун-Сити только что нашёл ещё один способ её удивить. — Ты сейчас издеваешься? — Пытаюсь понять, что в вашем мире считается алкоголем. — Мы только что обсуждали маршрут, метро, Немезиса и возможную смерть. — Именно поэтому вопрос стал актуальным. — Ты ищешь выпивку. — Ваш язык груб, но функционален. — Если ты напьёшься перед выходом, я найду батарею и пристегну тебя к ней. — В ресторане есть батарея? — Найду. — Решительность украшает вас. — А твоя странность скоро начнёт украшать стену. Он нашёл две относительно чистые низкие рюмки, передумал, взял стаканы, протёр тканью, проверил запах, затем выбрал бутылку красного вина. Открыл её с такой уверенной придирчивостью, будто за окном не дымилась катастрофа, а где-то за дверью ждали гости, не обладающие вкусом. Налил немного себе, посмотрел на цвет, сделал маленький глоток. — Яд отсутствует. Или слишком вежлив, чтобы проявиться сразу. — Убедительно. — Хотите? Он налил второй стакан и предложил ей с неожиданной галантностью. Не грубо, не поддразнивая. Почти как джентльмен, которому просто временно пришлось носить маску, меч и чужую кровь на плаще. Джилл подняла бровь. — Ты правда предлагаешь мне вино в заражённом городе, пока за мной идёт лабораторное недоразумение размером с грузовик? — Ваша формулировка делает момент почти торжественным. — Ты ненормальный. — Но выбираю приличное вино. — Это должно меня успокоить? — Нет. Но должно улучшить качество паузы. Она не взяла стакан сразу. Ворон заметил, поднял свой и сделал ещё один глоток. — Не яд. И не попытка опьянить единственного человека, который знает маршрут. Я не настолько глуп. — Ты достаточно странный, чтобы версия оставалась на столе. — Справедливо. Джилл всё-таки взяла стакан. Понюхала. Сделала маленький глоток. Не от расслабления — нет, расслабиться в этом городе было всё равно что добровольно закрыть глаза перед дулом. Но на секунду лицо у неё стало мягче. Вино, каким бы неуместным ни было, напомнило о мире, где стакан в руке ещё не означал “мы выжили ещё пять минут”. — Неплохо, — сказала она. — Для заведения, оформленного паникой, удивительно. — Ты часто пил? — До того как мир стал слишком занят? Иногда. — Звучит так, будто тебе пятьдесят. — Некоторые города старят без календаря. Она посмотрела на него поверх стакана. — Вот опять. Нормальный человек сказал бы: “да, в колледже” или “нет, не люблю”. А ты отвечаешь так, будто тебя спросили о проклятом наследстве. — Колледжа не было. — Школа? — Была. И хуже. — Семья? Он посмотрел на вино. Тёмно-красная поверхность отражала треснувшую лампу. — Сложная. — У всех сложная. — Не у всех семейные традиции включают кровавую аристократию, секреты, дуэли и воспитание так, будто ребёнок — это будущая надпись на фамильной могиле. Джилл замерла на долю секунды. — Это шутка? — Частично. — Какая часть? — Та, где могила была будущей. Она изучала его. Не давила, не бросалась вопросами. Просто собирала детали: меч, старомодная манера, слово “Ярнам”, странный кодекс, отказ раскрывать прошлое, медицинская точность в бою, галантность у барной стойки. Из этого никак не складывался нормальный гражданский. Но и человек Амбреллы из этого не складывался тоже. — Ты сказал, что ты охотник, — сказала Джилл. — Не солдат. Не коп. Не наёмник. Охотник. На кого ты охотился? — На тех, кто перестал быть тем, чем назывался. — В этом городе таких слишком много. — У вас болезнь молодая. Её ещё можно классифицировать. — А ты видел старую? — Да. — Где? — В городе, который не пережил собственную кровь. Джилл молчала. Ответ был бесполезен как справка, но слишком точен как след раны. — И меч оттуда? — Из другого места. Но той же болезни. — Ты понимаешь, что каждое твоё объяснение вызывает ещё десять вопросов? — Я экономлю вам скуку. — Ты экономишь мне доверие. Вот это попало. Ворон чуть наклонил голову. — Вы правы. Она, кажется, не ожидала такого простого признания. — И? — И я не могу рассказать вам всё. — Почему? — Потому что часть прозвучит как бред. Часть — как угроза. Часть — как ложь, даже если ею не является. А часть просто не поможет вам вывести гражданских через метро. Джилл поставила стакан на стол и несколько секунд смотрела на него. — Зато честно. — Я стараюсь выбирать полезные грехи. — Ты понимаешь, что я всё равно буду держать тебя на расстоянии? — Было бы оскорбительно, если бы вы не стали. — Хорошо. Тогда моя часть частичной честности. Я была в S.T.A.R.S. Мы уже сталкивались с тем, что делает Амбрелла. Не с целым городом, но с достаточно плохими вещами, чтобы я знала: это не стихийное бедствие. Не ошибка природы. Не “массовые беспорядки”, как они потом назовут это в отчётах. Это работа людей. Конкретных людей. С кабинетами, бюджетами, охраной и бумажными оправданиями. — Люди опаснее чудовищ. Чудовище редко пишет объяснительные. — Именно. В её голосе впервые прозвучало не только раздражение. Там была усталость, злость, память и что-то вроде сдержанного горя. Не исповедь. Джилл Валентайн не собиралась исповедоваться незнакомцу с мечом. Но она дала ему достаточно, чтобы он понял: Амбрелла для неё не абстрактное название на вывеске. Это личная война. — Я не знаю, кто ты, — сказала она. — Но ты не похож на человека Амбреллы. — Это комплимент? — Пока да. — Сохраню для тяжёлых дней. — Но ты скрываешь слишком много. — Да. — И если твои тайны поставят под угрозу гражданских... — Я уберу себя с дороги. Она прищурилась. — Слишком быстро ответил. — Я уже думал об этом. — О том, что можешь стать угрозой? — Все разумные люди должны думать об этом. Джилл откинулась назад, посмотрела в потолок и устало выдохнула. — Господи. Мне достался готический философ с мечом и комплексом самоуничтожения. — А мне досталась полицейская, которая спорит с планом, пока пьёт моё вино. — Найденное вино. — Я его выбрал. Это почти право собственности. — Попробуй предъявить счёт владельцу ресторана. Ворон посмотрел в сторону кухни. — Если он встанет и попросит, я уступлю. Никто не встал. Джилл первой отвела взгляд. На этот раз улыбка у неё была тише. — Ты умеешь быть невыносимым. — Воспитание. — Плохое? — Дорогое. — Ясно. — Сомневаюсь. — Я тоже, — сказала она. — Но уже лучше, чем десять минут назад. Ворон поставил стакан. — Теперь мой вопрос. — Один? — Начнём скромно. — Это ты скромно? — Почти празднично. Она жестом разрешила. — Почему вы не ушли из города раньше? Вопрос был тихим, но точным. Джилл не ответила сразу. Пальцы легли на рукоять пистолета не из угрозы — скорее по привычке держаться за то, что ещё можно контролировать. — Потому что хотела докопаться до правды. Потому что думала, что могу что-то сделать. Потому что после того, что уже видела, уехать и ждать, пока Амбрелла сама признается, было бы слишком удобно. А потом город закрылся быстрее, чем люди успели понять, что он уже тюрьма. — Вы обвиняете себя. — А ты нет? — Постоянно. Это не значит, что обвинение всегда полезно. — Но оно всегда рядом. — Да. Молчание снова легло между ними. Уже не враждебное. Не близкое, но настоящее. Они оба знали эту форму: когда человек продолжает идти не потому, что уверен в себе, а потому что остановка немедленно превратится в суд. — Та мать с ребёнком, — сказала Джилл. — Они для тебя кто? — Сегодня — причина. — Только сегодня? — Нет. Он не развил. Она не стала давить. Но увидела: взгляд на мгновение ушёл не в ресторан и не в Раккун-Сити. Куда-то старше. Глубже. В место, где, видимо, уже была девочка, которую он не успел спасти. — Ты не просто так за них держишься, — сказала она. — Никто не держится за живых просто так. — Иногда держатся, потому что это правильно. — Это тоже не “просто”. Она кивнула. — Ладно. — Ладно? — Не буду давить. — Почему? — Потому что если начну, ты скажешь что-нибудь красивое, мрачное и раздражающе точное. И мне придётся решать, бить тебя или записывать. — Лучше записывать. Удары сегодня уже были. — Машина? — Машина, подушка безопасности, шлем и гордость. Все участвовали. — Подушка безопасности спасла тебе жизнь. — Она ударила меня в лицо. — Иногда спасение так и работает. Ворон помолчал. — Ненавижу этот город за точность метафор. Джилл рассмеялась опять, коротко, уже свободнее. Потом убрала стакан в сторону и поднялась. — Всё. Пауза закончилась. — Она была длиннее пяти минут. — Не порть мне иллюзию дисциплины. Она проверила пистолет, магазин, кобуру, ремни. Ворон поднялся тоже, закрепил Чикагэ, поправил плащ, убедился, что следы его крови на клинке больше не видны. На лице оставалась разбитая губа, синяк у глаза и выражение человека, который признал отдых полезным, но всё равно считал его подозрительной привычкой организма. Джилл показала маршрут. — Идём через задний выход, потом служебным проездом. На главной улице слишком много машин и трупов. Если Немезис рядом, я веду. Он идёт за мной, и это моя проблема. — Неверно. Она подняла глаза. — Что? — Это ваша цель. Но если я рядом, это наша местность. — Красиво сказал. Всё равно не лезь под него ради любопытства. — Ради любопытства — нет. — Ворон. — Я услышал. — Если я говорю “бежим”, мы бежим. Не спорим, не изучаем, не проверяем, сколько он выдержит. Если заражённые — действуем тихо. Если слышишь тяжёлый шаг — не устраиваешь романтическую встречу охотника с добычей. — Слово “романтическую” оскорбляет нас обоих. — Хорошо. Профессиональную. — Это хуже. — Тогда просто не устраивай. Он смотрел на неё спокойно. — Если он появляется, вы не остаетесь на открытом месте. — Я знаю. — Не принимаете удар на уклонении, если рядом машины. Он использует массу. Сдвигает препятствия. Вам нужно не расстояние вообще, а угол, где его сила станет лишней. Джилл задержала на нём взгляд. — Вот это уже полезно. — Я иногда бываю. — Не увлекайся. — Вы тоже. Она подошла к кухонной двери и приоткрыла её на щель. — Готов? — Нет. Она оглянулась. — Что? — К таким прогулкам не готовятся. Их переживают. — Ты точно невыносим. — Вы уже говорили. — Буду повторять, пока не запомнишь. — Тогда у нас долгий маршрут. Джилл качнула головой, но без раздражения. — Пошли, Ворон. Он вышел следом за ней в тёмный служебный проход, оставив за спиной ресторан, два недопитых следа вина на грязном столе и короткую украденную паузу, которая не спасала город, не отменяла Немезиса и не делала их друзьями. Но она сделала другое: теперь они уже не были просто незнакомцами, случайно оказавшимися между охотой и смертью. Немезис всё ещё шёл за Джилл. Ворон это понимал. И именно поэтому шёл рядом.