6. Вопросы координации.

Служебный проход за рестораном встретил их запахом мокрого картона, перегретого мусора и старой крови, которая уже успела потерять человеческую резкость и стала просто частью городского фона. Джилл вышла первой, не потому что доверяла Ворону меньше, чем минуту назад, а потому что маршрут был её, тварь шла за ней, и если кто-то должен был первым увидеть открытое пространство, то это должна была быть она. Она держала пистолет низко, стволом в сторону земли, палец вне спуска, плечи расслаблены ровно настолько, чтобы в следующую секунду не потратить движение на борьбу с собственным напряжением. После вина во рту оставалась терпкая сухость, почти смешная в этом месте; несколько глотков не сделали её спокойнее, не согрели, не смягчили город, но на короткую минуту напомнили, что тело ещё принадлежит ей, а не только страху, бегу и отдаче оружия. Ворон вышел за ней тихо. Слишком тихо для человека в таком костюме, с мечом, ремнями, металлом и этим нелепым, почти театральным плащом. Джилл слышала, как где-то за ближайшим контейнером шевелится крыса, как над головой дребезжит вывеска, как в квартале левее машина с перебитым аккумулятором жалобно щёлкает реле, но его шаги почти терялись между этими звуками. Это раздражало. Не потому что она не любила тихих союзников — тихий союзник лучше громкого идиота, — а потому что в нём всё время не сходились части. Костюм — как с готического бала или из какого-нибудь дорогого исторического кошмара. Манеры — будто он вырос в доме, где ножи на стол клали по церемониалу. Речь — вежливая до оскорбления. Движение — не актёрское и не позёрское, а рабочее, как у человека, который слишком давно перестал путать красоту жеста с пользой. И меч, который резал Немезиса так, как пули не могли. Джилл не любила неизвестные переменные. В S.T.A.R.S. неизвестная переменная означала, что кто-то не вернётся. В Раккун-Сити неизвестная переменная могла идти рядом, говорить сухие мерзкие шутки, выбирать вино в мёртвом ресторане и при этом оказаться самым полезным человеком на улице. Это не делало её менее неизвестной. Она остановилась у угла служебного прохода и подняла руку, не оглядываясь. Ворон остановился сразу. Хорошо. Не спорит с жестом, когда жест полезен. Впереди переулок выходил на узкую улицу за рядом магазинов. Слева — грузовая дверь, справа — металлическая лестница на крышу, дальше — перекрёсток, наполовину забитый машинами. Два заражённых у мусорных баков. Один стоял, уткнувшись лицом в стену, будто пытался вспомнить, зачем пришёл. Второй сидел на земле и медленно, неуклюже рвал зубами что-то, что раньше могло быть рукой. Джилл пересчитала расстояние, возможный шум, патроны. Два выстрела — слишком громко. Ножом — рискованно, но возможно. Ворон уже чуть сместился рядом, и она поняла, что он тоже посчитал. — Тихо, — сказала она шёпотом. — Я надеялся, что вы предложите им переговоры. — Переговоры у меня девять миллиметров. Сейчас дорого. — Экономная дипломатия. Он двинулся первым, но не так, чтобы отобрать у неё инициативу. Просто взял на себя ближайшего, оставив ей обзор второго. Джилл это отметила с неприятным уважением: он не метнулся в центр, не стал показывать, как красиво умеет убивать, не заставил её прикрывать его глупость. Он подошёл к стоящему заражённому сбоку, коротко перехватил его за подбородок и основание черепа, будто врач, собирающийся проверить шею, и резко провернул. Тело осело почти без звука. Второй начал поднимать голову, и Джилл уже шагнула вперёд, но Ворон бросил в сторону крышку от мусорного бака. Металл звякнул дальше по переулку. Заражённый повернулся на звук, попытался подняться, зацепился ногой за собственные кишки и упал лицом вниз. Джилл поморщилась не от жалости — жалость в таком виде была роскошью, — а от физической тупости картины. Человек, превращённый в проблему, которую даже смерть не решила. Ворон посмотрел на неё. — Можно оставить. Он занят неэффективностью. — Если начнёт шуметь? — Тогда город получит ещё одного музыканта. — У тебя отвратительный вкус к словам. — Зато хороший к вину. Она закатила глаза, но уголок губ всё равно дрогнул. Не вовремя. Вообще неуместно. Но Раккун-Сити уже давно отнял у неё право выбирать, где уместно быть живой. Если сухая реплика человека с мечом давала нервам лишнюю секунду не сорваться — она могла это принять. Не благодарить, но принять. Они прошли переулок и вышли к задней улице. Джилл вела вдоль стен, не давая себе идти по центру. Открытое пространство стало врагом с тех пор, как Немезис начал сдвигать машины так, будто город был просто мебелью, расставленной неудобно. Её цель была не победить его. Это Ворон, судя по всему, смотрел на лабораторную мясорубку с той голодной профессиональной злостью, которую люди обычно сохраняли для задач, а не для чудовищ. Джилл же прекрасно понимала простое: если Немезис выйдет на неё рядом с гражданскими, он не станет различать между целью и помехами. У Амбреллы, насколько она успела узнать, всегда были проблемы с моральной сортировкой мусора. — Дальше два квартала, — сказала она, когда они остановились у перевёрнутого фургона. — Нам нужно выйти к узкой улице за аптекой, потом через двор. Если повезёт, оттуда можно уйти к линии метро, а тебе — срезать к РПД. Если не повезёт, будет громко. — Вы часто строите планы на “если повезёт”? — В этом городе? Да. Обычно это всё ещё лучше, чем официальные планы Амбреллы. — Те, судя по результатам, строились на “если никто не заметит трупы”. — Они всегда так делают, — сказала Джилл тише, чем собиралась. — Пока трупы не начинают ходить. Он повернул к ней голову, и она пожалела, что дала голосу столько личного. Не потому что это было слабостью. Просто Ворон слишком хорошо слышал такие вещи. Он не зацепился за фразу, не начал задавать вопросы про особняк, про S.T.A.R.S., про то, что она видела раньше. И это было почти хуже. Вежливость у него иногда становилась формой вскрытия: он не резал сразу, но уже знал, где кожа тоньше. — Вы знали, что город может закончиться так? — спросил он наконец. Джилл посмотрела через разбитое стекло фургона на улицу. Внутри на пассажирском сиденье лежал полицейский шлем, рядом — детский рюкзак с нарисованной собакой. Абсурд, аккуратно разложенный в одной машине. — Я знала, что Амбрелла способна на большее, чем люди хотят верить. Не знала масштаб. Или, может, не хотела представить его до конца. Есть разница, но в отчёте она выглядит одинаково. — Вина любит бухгалтерию. — Ты сейчас пытаешься меня утешить? — Нет. Утешение обычно врет хуже. — Прекрасно. Значит, просто давишь на синяк. — Синяк честнее, когда на него давят. Она почти улыбнулась, но сдержалась, потому что справа в окне второго этажа мелькнула тень. Пистолет поднялся сам, движение отработанное, без мысли. Ворон тоже замер. Тень снова дёрнулась: не человек. Кусок занавески, выбитый ветром из разбитой рамы. Джилл медленно опустила оружие и почувствовала, как плечо ноет от постоянного напряжения. — Ложная тревога, — сказала она. — В городе, где занавески имитируют гражданских, архитектура окончательно потеряла стыд. — Если выживем, напомни мне никогда не ходить с тобой в музей. — Я хорошо веду себя среди мёртвого искусства. — Не сомневаюсь. Оно не может попросить тебя замолчать. Они двинулись дальше. Улица впереди была хуже, чем она надеялась. Две машины горели на перекрёстке, огонь облизывал днище автобуса, дым стелился низко и раздражал глаза. Заражённые собирались на свет и звук, но пока не плотной толпой. Джилл пересчитала: семь видимых, возможно ещё двое за автобусом. Слева витрина магазина, можно пройти через него, но внутри темно и, судя по следам крови на стекле, не пусто. Справа подъезд, дверь распахнута, лестница наверх. Крыши — путь Ворона, не её. Она могла карабкаться, могла прыгать, но после всего, что было за последние часы, вертикальный маршрут с ограниченной видимостью и неизвестными выходами был плохой ставкой. Ворон уже смотрел вверх. — Не начинай, — сказала она. — Я ещё ничего не предложил. — У тебя лицо человека, который собирается предложить полезную глупость. — Моя глупость обычно переживает альтернативы. — Через крышу? — Через крышу меньше мёртвых. — И больше шансов, что я сорвусь, потеряю время, а если он появится, мы окажемся без нормального выхода. Он чуть склонил голову, будто признал пункт. — Значит, низом. — Ты удивительно быстро согласился. — Ваше падение осложнит маршрут. — Как заботливо. — Практично. Она показала на витрину. — Обойдём через магазин. Тихо. Если внутри больше трёх — возвращаемся. — Если внутри больше трёх, это уже очередь. Вежливо пропустим. Магазин оказался бывшей лавкой бытовой техники. Современный мир в его стерильной мёртвой версии: телевизоры, микроволновки, пылесосы, коробки с улыбающимися людьми на упаковках, обещания удобства, которые теперь выглядели как издевательство. Один телевизор всё ещё мигал без звука, показывая искажённую полосами картинку новостной студии. На экране женщина в строгом костюме беззвучно открывала рот, за её плечом застыл логотип экстренного выпуска. Джилл на секунду задержала взгляд и почувствовала почти физическое желание выстрелить в экран. Не в женщину. В саму идею того, что кто-то ещё где-то мог говорить “сохраняйте спокойствие”, пока город превращается в скотобойню. Внутри было двое. Один у кассы, второй за стеллажом. Ворон показал два пальца, потом на себя, потом на дальнего. Она кивнула. На этот раз позволила ему взять более опасного — не из доверия полностью, а потому что он двигался ближе к нему, и потому что шум должен был быть минимальным. Джилл подошла к первому сзади, ударила рукоятью пистолета в основание черепа, тут же перехватила, ножом — в глазницу, вниз, не давая телу упасть на стойку. Грязная работа. Не героизм. Не красивый приём. Просто способ не потратить патрон и не вызвать всю улицу. Ворон расправился со вторым почти бесшумно, но когда Джилл обернулась, она увидела, что он не сразу отпустил тело. Несколько секунд он держал заражённого за воротник и смотрел на его шею, на кожу под челюстью, на сосуды, на чёрные пятна у уха. — Что? — спросила она. — Распространение быстрое. Не только кровь. Ткани уже ведут себя как испорченный приказ. — Можно без медицинской поэзии? — Можно. Болезнь плохо воспитана. — Так лучше, спасибо. Он отпустил тело на пол аккуратнее, чем требовалось, не из уважения, а чтобы не шумело. Джилл заметила и это. Он был отвратительно холоден к мёртвым, но не небрежен. Холодность без небрежности — редкое сочетание. Большинство людей либо ломались, либо начинали наслаждаться тем, что больше не надо видеть в телах людей. Ворон, кажется, давно сделал третий выбор: признавать чудовищность фактом и не тратить на неё лишнего выражения лица. Они вышли через заднюю дверь магазина во двор. Там пахло бензином. Джилл замерла сразу. Слева у стены стояла машина с пробитым баком, под ней растекалась тёмная лужа. Слишком близко к искрам из оборванного провода у двери. Она подняла ладонь, Ворон остановился. — Медленно, — сказала она. — Здесь всё хочет загореться. — Ваш город последователен. Сначала умирает, потом пытается кремировать себя. — Не наступай в лужу. — Ваша забота становится всё теплее. — Я не хочу объяснять кому-нибудь, почему мой временный союзник умер оттого, что не заметил бензин. — Скажите, что он был поэтом. Люди поверят. — Ты не поэт. — Утешительно. Они обошли лужу по узкому бордюру. Джилл чувствовала усталость в ногах: не слабость, а тот тупой тяжёлый сигнал, когда тело уже начинает подавать жалобы через официальные каналы, а ты всё равно ставишь печать “отклонено”. Ворон шёл рядом почти без видимого напряжения, но она уже знала, что видимость обманчива. Его лицо после ресторана, разбитая губа, осторожность в движениях плеча, короткие паузы перед рывками — всё говорило, что он тоже платит. Просто его привычка к боли была старше её знакомства с ним. На выходе из двора их встретил звук. Не громкий. Не близкий. Но тяжёлый. Металл сдвинулся где-то в соседнем квартале. Потом ещё раз. Не взрыв, не авария, не падение. Шаг, которому мешала городская мебель. Джилл не надо было спрашивать. Немезис. Она почувствовала, как тело само стало легче, страшнее, точнее. Это не была паника. Паника — роскошь для тех, у кого нет протокола. Её протокол был прост: не вести его к гражданским, не вставать на прямую линию, не давать загнать себя в тупик, не тратить патроны без результата, не думать о том, что он может сделать с человеком, если догонит. Ворон тоже услышал. И его реакция была другой. Не хуже. Не лучше. Просто другой. В нём не вспыхнул страх беглеца. В нём проснулось внимание охотника. Голова чуть повернулась, пальцы легли на рукоять Чикагэ, дыхание стало тише. Джилл увидела это и разозлилась раньше, чем успела испугаться. — Нет, — сказала она. Он посмотрел на неё. — Я ещё ничего не сделал. — Именно. Так и продолжай. — Он далеко. — Он идёт за мной. Если я останусь, он придёт сюда. Если он придёт сюда, шум соберёт улицу. Если улица соберётся, твоя мать с ребёнком и мои гражданские получат ещё один закрытый маршрут. Так что сейчас мы не охотимся. Мы уходим. Ворон молчал секунду. Долгую, неприятную. Потом убрал руку с рукояти. — Разумно. — Не звучишь счастливым. — Разум редко радует. — Привыкай. Она повела его через двор направо, к узкому проходу между домами. Шаги сзади не становились ближе сразу, но Джилл знала, как обманчивы расстояния в городе. Немезис мог за минуту сделать то, на что обычной толпе требовалось десять. Он не шёл по правилам улиц. Он продавливал их. В проходе валялась упавшая пожарная лестница, перегораживая путь. Джилл оценила: пролезть можно, но медленно. Ворон уже присел, взялся за край металла и поднял его достаточно, чтобы она могла пройти первой. Не театрально, без поклона, без фразы. Просто сделал. Вес должен был быть серьёзным; у него напряглись плечи, но лицо почти не изменилось. — Ты всегда так открываешь двери? — спросила она, протискиваясь под лестницей. — Только когда дверь пытается быть лестницей. — Ужасно. — Но вы улыбнулись. — От шока. Он пролез следом, отпустил металл медленно, чтобы не грохнуло. Хорошо. Умеет думать о шуме даже после физического усилия. Джилл добавила ещё одну отметку в тот внутренний список, где рядом с “слишком скрытный” и “опасно любопытен к Немезису” уже стояли “не лезет в командование без нужды”, “слушает аргумент”, “держит слово в малом”. Они вышли на улицу за аптекой. Здесь было тише. Не безопасно — безопасных мест больше не существовало, — но тише. В конце квартала мигал светофор, упорно меняя цвета для машин, которые больше никуда не ехали. На тротуаре лежал велосипед, рядом — женская туфля, одна. Джилл ненавидела такие детали. Трупы были очевидны, кровь понятна, монстры требовали реакции. А одна туфля на тротуаре почему-то пробивала защиту хуже. Потому что за ней сразу появлялся человек: спешка, падение, потерянная вещь, секундное решение не возвращаться. Или невозможность вернуться. Ворон тоже посмотрел на туфлю, но ничего не сказал. За это Джилл была ему почти благодарна. — Отсюда тебе к РПД через два квартала на северо-восток, — сказала она, показывая направление. — Но главный подход не бери. Если внутри ещё кто-то жив, они могут забаррикадироваться и стрелять на движение. И если там уже мертвецы, главный холл станет ловушкой. — Бывший музей, вы говорили. — Да. Большое старое здание. Запутанное. Слишком много коридоров, комнат, замков и красивых мест, где удобно умереть. — Почти дом. — У тебя отвратительные ассоциации. — Зато полезные. Она достала из кармана маленький обрывок карты, оторванный от ресторанного листа, и быстро отметила карандашом два прохода. — Вот здесь двор. Если не завален, можно подойти сбоку. Вот здесь пожарная лестница на соседнем здании. Не знаю, цела ли. Если встретишь полицейских — не маши мечом. — У вас много требований к человеку с мечом. — Потому что я не хочу потом слушать по радио, что “какой-то псих с катаной” устроил резню в участке. — Чикагэ. — Что? — Меч. — Я не буду звать его по имени. — Он переживёт. — Прекрасно. Значит, у нас хотя бы меч эмоционально устойчив. Ворон взял обрывок карты, но не убрал сразу. Посмотрел на её отметки, потом на неё. — Вы даёте мне маршрут. — Да. — Почему? Джилл могла бы ответить резко. Потому что ты полезен. Потому что ты уже спас мне жизнь. Потому что ты не похож на человека Амбреллы. Потому что если ты врёшь, я всё равно предпочту знать, куда ты идёшь. Потому что мать и ребёнок в твоей истории звучат слишком конкретно, чтобы быть удобной легендой. Потому что город уже забрал достаточно людей, и если у меня есть шанс направить одного опасного неизвестного туда, где он может найти связь и вывести их, я сделаю это. Она сказала короче: — Потому что если ты говорил правду, им нужен шанс. А если врал — я хотя бы знаю, где искать тебя с пистолетом. Ворон внимательно посмотрел на неё. Потом чуть склонил голову с той старомодной вежливостью, которая у любого другого выглядела бы издевательством. У него — тоже, но теперь уже не только. — Благодарю. — Не начинай. — Поздно. — Ворон. — Джилл. Она не сразу привыкла, как он произносит её имя: без фамильярности, но и без служебной сухости. Будто имя было не доступом, а фактом, который следует использовать аккуратно. Снова тяжёлый звук. Дальше, чем раньше, но в другом направлении. Немезис двигался не прямо к ним. Он искал. Или обходил. Или просто ломал то, что мешало. Джилл напряглась. — Мне пора. — Я пойду с вами ещё один квартал. — Нет. Отсюда тебе лучше к РПД. Если пойдёшь дальше со мной, потеряешь время. — Если он появится раньше, вы окажетесь одна. — Я и была одна до тебя. — И это было неэффективно. Она резко посмотрела на него. И увидела, что он не пытается её унизить. Не говорит “слабая”. Не говорит “тебя надо спасать”. У него это было почти математикой: одна цель Немезиса, один маршрут, один ограниченный запас патронов, один город, который любит закрывать двери. Джилл выдохнула, медленно. — Один квартал, — сказала она. — Потом расход. Не спорим. — Я бы назвал это компромиссом. — Назови как хочешь. Главное — выполняй. Они пошли дальше вместе. На последнем квартале город решил проверить их решение. Сначала из бокового прохода вышли трое заражённых; Джилл сняла первого выстрелом в голову, потому что он был слишком близко, чтобы играть в тишину. Ворон, вместо того чтобы броситься вперёд, подхватил второго за плечо, развернул под линию третьего, и Джилл выстрелила через образовавшееся окно, экономя движение. Второй получил удар клинком не в широком размахе, а коротко, по шее; тело упало, почти не шумя. Джилл отметила слаженность с холодным удовлетворением. Они не репетировали, не обсуждали, но в бою оба не пытались занять центр сцены. Это редкость. Многие хорошие бойцы становились опасными для союзника именно потому, что не умели уступать пространство. — Неплохо, — сказала она. — Для прогулки с запретом на исследования? — Не нарывайся на похвалу, испортишь. — Я вынесу травму стойко. Потом сверху что-то сорвалось. Не Немезис. Всего лишь тело, выпавшее из окна третьего этажа, с влажным ударом разбившееся о крышу машины в нескольких метрах от них. Джилл вздрогнула, но не выстрелила. Ворон тоже не дёрнулся. Тело начало шевелиться почти сразу: переломанный заражённый пытался подняться, не понимая, что таз у него лежит неправильно. — Раккун-Сити сегодня щедр на подарки, — сказала Джилл. — Верните без распаковки. — С удовольствием. Они обошли машину. И тут издалека донёсся рёв. Не крик заражённого. Не вой собаки. Не скрежет металла. Низкий, грудной, чужой звук, в котором было слишком много силы и слишком мало боли. Джилл остановилась. Ворон тоже. Они не смотрели друг на друга, оба смотрели в сторону звука. Где-то между домами, за дымом и машинами, Немезис снова вышел на след. Не прямо здесь. Ещё нет. Но город словно стал меньше. — Теперь расход, — сказала Джилл. — Он ближе. — Именно поэтому расход. Я уведу его от твоего маршрута и от гражданских. Ты идёшь в РПД. Карты, радио, периметр. Помнишь? — Вы командуете так, будто привыкли, что люди слушаются. — Я привыкла, что если они не слушаются, я потом вытаскиваю их трупы. Не заставляй меня добавлять тебя в коллекцию. Он посмотрел на неё. В свете горящей машины его маска казалась почти чёрной, а светлые волосы под ней — слишком чужими. Джилл впервые подумала, что если бы встретила его не здесь, не сейчас, не между Немезисом и мёртвым городом, она, возможно, всё равно решила бы держать дистанцию. Но здесь, сейчас, дистанция уже была не тем, что отделяет чужих. Она стала рабочим расстоянием между людьми, которые могут прикрыть друг друга и не украсть право другого стоять на ногах. — Не приводите его к метро, — сказал Ворон. — Спасибо, сама не догадалась. — И не позволяйте ему зажимать вас у машин. Он использует массу. — Я помню. — Если он начнёт говорить это слово... — S.T.A.R.S.? — Да. Не отвечайте злостью. Приказ хочет реакции. Джилл хотела огрызнуться. Очень хотела. Но промолчала секунду, потому что совет был не глупым. Немезис говорил это слово как крюк, как напоминание, как издевательство Амбреллы, вшитое в мясо. И каждый раз внутри неё что-то поднималось — не страх, а ярость. Ярость тоже могла вести в ловушку. — Принято, — сказала она наконец. Ворон кивнул. — Я найду РПД. Если добуду связь или маршрут — дам знать. — Как? Он посмотрел на ближайшую вывеску, потом на карту, потом на тёмное небо, будто ругался с географией. — У вас город любит знаки. Найду способ испортить один достаточно заметно. — Это худший план связи, который я слышала. — Зато реалистичный. Она усмехнулась, устало и коротко. — Ладно. Если увидишь красный сигнальный огонь у старого газетного киоска возле станции — это я. Или кто-то, кто украл мою идею. В таком случае стреляй не сразу. — Щедро. — Не злоупотребляй. Рёв повторился, ближе. Джилл развернулась к своей улице, Ворон — к северо-восточному проходу. На секунду они стояли спиной друг к другу, и это было странно: доверие не в том, чтобы смотреть в глаза, а в том, чтобы позволить неизвестному человеку оказаться за твоей спиной и не ожидать ножа. — Джилл, — сказал он. Она обернулась через плечо. — Что? — Вы всё ещё центр охоты. Не путайте это с обязанностью умереть первой. Она задержала на нём взгляд. Потом улыбнулась — не мягко, не романтично, а живо, зло и устало. — А ты не путай полезность с разрешением быть невыносимым. — Поздно. — Я так и думала. Она побежала первой, уходя в сторону шума, но не прямо на него, а под углом, через машины, к улице, где можно было сбросить след и не привести Немезиса к людям. Через несколько секунд сзади послышалось движение Ворона — в другую сторону, к РПД. Он не стал спорить. Не стал красиво задерживаться. Не стал играть спасителя. Просто принял задачу и исчез из её поля зрения так же тихо, как двигался весь вечер. Джилл бежала, считая дыхание, патроны, повороты, расстояние до метро и вероятность того, что Немезис уже понял новый угол. Где-то в глубине раздражения, боли и злости на Амбреллу появилась маленькая, неудобная мысль: странный человек с мечом действительно мог дойти до РПД. И если он дойдёт, возможно, у какой-то матери с ребёнком появится шанс, которого не было утром. Это не было надеждой. Надежда звучала слишком чисто для Раккун-Сити. Это был просто ещё один пункт в списке того, за что стоило продолжать двигаться.   ⠀  ⠀  ⠀  ⠀. . . Ворон добрался до ограды не по улице, а через мёртвую складку между зданиями, где Раккун-Сити ещё не успел окончательно решить, чем он хочет быть: пожаром, кладбищем или дурно организованной бойней. Карта Джилл оказалась полезной, но неточной; не потому, что Джилл плохо знала город, а потому, что город уже перестал соответствовать собственным схемам. На бумаге проход выглядел чистым. В действительности там лежала патрульная машина с раскрытым, как грудная клетка, капотом, два тела в полицейской форме и один заражённый, который стоял возле стены и царапал кирпичи ногтями, пока те не слезли почти полностью. Ворон остановился в тени пожарной лестницы и некоторое время просто смотрел. Не жалел. Жалость плохо подходила для осмотра заражённой местности: она мешала отличать движение от намерения, труп от угрозы, кровь от направления. Но он отмечал. Распухшие суставы пальцев у полицейского возле машины; тёмный влажный след от виска до воротника; ремень, на котором всё ещё висел пустой подсумок; кобура, расстёгнутая слишком поздно. Другой лежал животом вниз, но спина его поднималась и опускалась не в ритме дыхания, а рывками, будто внутри работал испорченный мех. Пуля вошла ему в затылок под неправильным углом и вышла у скулы, не разрушив достаточно. Плохая смерть. Неполная. В этом городе даже смертью пользовались неумело. Ограда перед полицейским участком была высокой, металлической, с острыми пиками наверху, больше похожей на декоративное предупреждение, чем на настоящую защиту. За ней виднелась территория РПД: каменные ступени, тёмные окна, полицейские машины — некоторые с распахнутыми дверями, некоторые перевёрнутые, одна с проблесковым маячком, который всё ещё мигал с тупым упорством сердца, не знающего, что тело уже умерло. Здесь пахло иначе, чем у ресторана. Там были еда, дым, вино, жир, страх, человеческая попытка сделать ночь переносимой. Здесь пахло порохом, мокрой тканью формы, рвотой, открытыми кишками, бензином, старым полированным камнем и учреждением, которое долго притворялось порядком, пока порядок не начал грызть собственных служащих. Охота здесь уже началась. Он почувствовал это не как мысль, а как изменение в теле. Позвоночник стал тише. Пальцы перестали принадлежать человеку и снова стали инструментами. Взгляд перестал искать дорогу и начал искать правила: где лежат тела, в какую сторону они упали, кто бежал, кто стрелял, кто пытался закрыть ворота, кто умер лицом к выходу, а кто — спиной, потому что не смог принять, что опасность пришла изнутри. Полицейский участок был не убежищем. Он был вскрытым органом, где ещё сохранялись отдельные функции, но система уже потеряла власть над собой. Заражённый у стены повернул голову на слабый металлический звук, когда Ворон перенёс вес с одной ноги на другую. Не полностью. Медленно, с задержкой. Слух сохранён, зрение ухудшено, внимание низкое, реакция на движение в пределах обычного городского мертвеца. Не лезть, если можно обойти. Не тратить клинок на то, что ещё не мешает. Он сместился левее, ухватился за ограду, поставил носок ботинка в промежуток между прутьями и перелез без рывка, удерживая плащ, чтобы ткань не зацепилась за пики и не выдала его глупым театральным треском. На верхней точке он задержался, глядя вниз. За оградой лежал ещё один полицейский. Этот уже ходил. Форма была разорвана на груди, нижняя челюсть висела под неправильным углом, а на бейдже всё ещё можно было различить буквы имени, хотя кровь сделала их почти бессмысленными. Он брёл между машин, время от времени натыкаясь бедром на дверь, отступая, снова натыкаясь. Ворон спрыгнул за его спиной мягко, с приседанием, и застыл. Заражённый не услышал. Или услышал, но не понял, что звук важнее собственного вечного круга. Ворон прошёл мимо, низко, вдоль машин, как проходил бы между спящими зверями: не касаясь, не тревожа, не признавая за ними права сорвать задачу. У ступеней их было больше. Двое в гражданском, одна женщина в порванном плаще, один полицейский без фуражки, с обнажённым черепом там, где кожа была содрана почти до кости. Они не охраняли вход. Они просто оказались там, куда привёл голод, звук или последняя тупая память о здании, где люди привыкли искать помощь. Ворон остановился за патрульной машиной и оценил: правый фланг, тень от колонны, разбитое боковое окно, дверь главного входа приоткрыта, но подход по центру слишком открыт. Слева — служебная калитка, заваленная телом и ящиком. Можно сдвинуть. Шумно. Не нужно. Он бросил маленький кусок стекла в сторону дальнего автомобиля. Стекло звякнуло по капоту. Женщина в плаще дёрнулась, пошла туда первой, за ней полицейский без фуражки. Двое остальных остались. Ворон выждал, пока расстояние расползётся, затем поднялся по ступеням не прямо, а вдоль перил, где тень от каменного выступа делала движение менее заметным. Один из гражданских повернулся, пасть открылась, в горле зародился влажный звук, но Ворон уже был рядом. Ладонь на лицо, большой палец под скулу, короткий поворот, удар коленом в подломленную ногу, тело вниз — не убито, обездвижено достаточно, чтобы не кричать сразу. Второго он пропустил мимо себя, когда тот потянулся на звук падения, и ударил ножом под основание черепа. Не красиво. Не благородно. Просто механически верно. Болезнь не нуждалась в дуэли. Входные двери были тяжелее, чем выглядели. Стекло в одной створке было выбито, рама испачкана ладонями, кровью и чем-то серым, похожим на размазанную мозговую ткань. Ворон остановился у порога и впервые поднял взгляд на здание целиком. Полицейский участок Раккун-Сити был слишком красив для своей функции. Бывший музей — это чувствовалось даже без объяснения Джилл: высокие окна, каменные арки, массивный фасад, колонны, неуместное достоинство старого общественного здания, которое позже набили столами, шкафами, радио, протоколами, оружейными комнатами и людьми в форме. Красота учреждения имела дурную привычку переживать тех, ради кого учреждение существовало. Камень держался. Двери держались. Флаги, вывески, герб, лестницы, таблички — всё ещё играло в порядок, пока его служащие лежали на ступенях или ходили между машинами с раскрытыми животами. — Дорогая гробница, — сказал он тихо. Внутри его встретил главный холл. Он был огромен, больше похож на зал старого музея или административного храма, чем на полицейский участок. Высокий потолок уходил в полумрак, откуда свисали флаги и провода; широкие лестницы поднимались по обеим сторонам к галереям второго этажа; в центре стояла большая статуя женщины с пустым спокойствием каменного лица. У её основания были круглые углубления, явно не декоративные. Три места. Три ключа. Три нелепых маленьких обряда в здании, где должны были быть двери, пропуска и нормальные планы эвакуации. Скамьи, стойка, деревянные ограждения, доски объявлений, разбросанные бумаги, кровь на мраморе, следы волочения к одному из коридоров. Свет мигал неравномерно. Где-то трещал динамик. Где-то за стеной стучало — медленно, терпеливо, как рука, забывшая, что дверь не открывается на стук мёртвых. Ворон стоял несколько секунд, не двигаясь. Холл был красив. Это раздражало. Красота делала провал учреждения почти непристойным: слишком много камня, дерева, символов, высоты и торжественности для места, которое не смогло удержать даже собственных коридоров. Человек, входивший сюда за помощью, должен был верить, что порядок имеет форму. Теперь форма осталась, а порядок вытек по плитке, смешался с кровью, грязной водой и следами подошв. Движение справа. Ворон повернулся раньше, чем звук стал голосом. Пистолет был направлен на него из-за стойки. Рука у державшего оружие дрожала не от страха, а от боли и потери крови. Мужчина был крупным, чернокожим, в полицейской форме, с лицом человека, который уже слишком много раз за последние часы принял решение остаться. На боку у него темнела повязка, пропитанная кровью; ткань формы вокруг раны была испорчена, и запах говорил больше, чем повязка: укус, разрыв, воспаление, заражение уже в пути. Не быстрое, не мгновенное, но уверенное. Ворон опустил руки чуть в стороны, показывая пустые ладони, хотя оружия на нём было достаточно, чтобы жест выглядел почти издевательски. — Стой, — сказал полицейский. Голос был хриплый, но приказ ещё держался. — Назови себя. — Ворон. — Это не имя. — Сегодня имена редко помогают. Пистолет не опустился. — Маску сними. — Нежелательно. — Это полицейский участок. — Тогда плохие новости начались раньше моего прихода. Мужчина сжал челюсть. Не от обиды — от усилия не сорваться. Хороший признак. Злость держала его в человеке лучше, чем повязка держала кровь. — Последний раз. Кто ты и как попал внутрь? — Через ограду. Меня направила Джилл Валентайн. Имя сработало. Не как пароль; полицейский был не настолько наивен, чтобы опустить оружие из-за одного имени. Но в глазах его изменился расчёт. Ворон увидел, как больной, усталый, кровоточащий человек за долю секунды перебрал связи: Джилл, S.T.A.R.S., особое положение, слухи, опыт, конфликт с начальством, Амбрелла. Имя не открыло дверь. Оно перестало быть бессмысленным шумом. — Джилл? — переспросил он. — Где она? — Жива. Двигалась к метро. За ней идёт большая лабораторная ошибка с плохим словарным запасом. — Немезис, — сказал полицейский тихо, будто это слово уже ходило по участку как инфекция. — Если это его имя, оно ему льстит. Пистолет чуть опустился, но не исчез из линии. — Марвин Бранаган. Лейтенант. Ты сказал, Джилл отправила тебя сюда? — Она дала маршрут. И несколько неприятных, но полезных указаний. — Значит, решила, что тебе можно дать шанс. — Скромная рекомендация. Я постараюсь не испортить её слишком быстро. Марвин смотрел на него тяжело, но в уголке лица мелькнуло что-то, похожее на усталую тень усмешки. Потом боль вернулась, сильнее. Он привалился плечом к стойке. Ворон сделал шаг вперёд, и пистолет снова поднялся. — Не надо, — сказал Марвин. — Рана на боку. Укус или рваный контакт. Кровотечение частично остановлено, но ткань уже горячая. Вы теряете время быстрее, чем кровь. — Ты врач? — Нет. — Тогда откуда знаешь? — Долго жил далеко от больниц. Приходилось понимать, кто ещё доживёт до утра, а кто уже просто спорит с очевидным. Это было достаточно земным объяснением. Неполным, но пригодным. Марвин принял его не потому, что поверил, а потому, что сейчас в участке ходили мёртвые полицейские, и странный человек с маской, умеющий оценивать раны, был далеко не самой безумной частью вечера. — Держись на расстоянии, — сказал он. — С удовольствием. Заражённые учреждения передаются через доверие. Марвин поморщился, но пистолет наконец опустил ниже. — Что тебе нужно? Ворон не стал говорить “спасти людей” сразу. Слова такого рода быстро портились, если произносить их в чужом участке над чужой кровью. Он указал на карту, висящую у стойки, на двери, на радиостанцию, на тёмные экраны. — Информация. Выходы из города. Рабочая связь. Маршруты, которые не ведут прямо в пасть Амбреллы. У меня есть женщина с ребёнком в жилом доме. Оружейник с дочерью. Возможно, ещё несколько живых, если город сегодня будет менее талантлив в убийстве. Марвин закрыл глаза на секунду. Не от недоверия. От усталости человека, который слышит просьбу о спасении и уже знает, сколько дверей заперто. — Вывести детей из города сейчас почти невозможно. — Почти — хороший остаток. С ним ещё можно работать. — Не всегда. — Всегда, пока ребёнок дышит. Марвин посмотрел на него уже иначе. Не мягче. В этом месте мягкость была почти неприлична. Но внимательнее. — Садись за компьютер. Ворон перевёл взгляд на устройство за стойкой: серый корпус, экран, клавиатура, мышь. Он уже видел подобное у Эмили. Слышал объяснения, видел, как пальцы нажимают клавиши, как плоское светящееся окно открывает списки, карты и новости. Но смотреть со стороны было одним делом. Самому заставить это устройство показать нужное — другим. Он сел с осторожностью человека, которого усадили за чужой хирургический инструмент без инструкции. — Пользовался раньше? — спросил Марвин. — Видел, как пользуются. — Отлично. Значит, почти никак. — У вас ободряющая манера обучения, лейтенант. — Я ранен, устал и, возможно, заражён. Педагогика сегодня без скидок. Ладонь на мышь. Не двумя пальцами. Ладонью. Двигай по столу. Курсор на экране пополз слишком быстро, перескочил нужное окно и ткнулся в угол. Ворон замер, будто устройство оскорбило его лично. Марвин, несмотря на рану, выдохнул почти смехом. — Джилл правда тебя сюда отправила? — В бою я выгляжу убедительнее. — Очень надеюсь. — Ваш оптимизм записать как симптом? — Запиши как приказ: нажми вот сюда. Ворон нажал. Открылось окно с изображениями камер. Некоторые экраны были чёрными. Некоторые показывали коридоры, лестницы, разбитые двери, полицейских мертвецов, медленно бредущих через административные помещения. Один канал показывал западный коридор, залитый кровью. Другой — комнату с перевёрнутыми столами. Третий — главный холл под другим углом, где они с Марвином выглядели маленькими и чужими среди камня и статуи. Марвин начал говорить, и голос его стал суше. Полицейский вернулся в работу, потому что работа была последним способом не смотреть прямо на собственное заражение. — Периметр города закрыт. Мосты, основные выезды, часть трасс — либо заблокированы, либо под контролем. Связь нестабильная. Снаружи не дают нормального ответа. Внутри работают отдельные каналы, но их глушит шум, пожары, повреждения. Метро — лучший шанс для группы гражданских, если его смогут запустить и если маршрут не отрежут. Но ты не приведёшь туда людей через улицы просто так. — Потому что город полон мёртвых. — Не только. Баррикады. Пожары. Заражённые собаки. Военные и частные группы, которым не всегда можно верить. И есть вещи хуже обычных заражённых. — Я уже познакомился с одной. Она повторяла S.T.A.R.S. с интонацией плохого ученика. — Это не всё. Марвин ткнул пальцем в карту на столе. Линии улиц, участки, служебные проходы, подземные зоны, гараж. Его палец оставлял слабый кровяной след на бумаге, и Ворон смотрел на это с неприятным вниманием. Кровь полицейского была уже не совсем честной. В ней шёл чужой приказ, медленный, склизкий, уверенный. Организм ещё спорил. Проигрывал, но спорил. — Если хочешь вывести женщину и детей, тебе нужны три вещи, — сказал Марвин. — Тихий маршрут до точки сбора. Транспорт или защищённая группа. И информация о том, где Амбрелла и городские службы ещё не перекрыли проходы. — То есть выхода нет, пока не ясно, кто держит горло. — Примерно. — Полезно. Мерзко, но полезно. — Привыкай. — Я постараюсь сделать вид, что это приглашение. Марвин указал на схему участка. — В участке есть карты, радио, оружейная, записи. Но есть проблема: часть путей закрыта. И есть тайный проход вниз. Ворон медленно посмотрел в сторону статуи в центре холла. — Под ней? — Да. Это здание раньше было музеем. Здесь полно старых механизмов, статуй, ключей, странных замков. Не спрашивай. — Уже поздно. — Нужны три медальона. Лев, единорог и дева. Их вставляют в основание статуи. Тогда откроется проход. Парень, который недавно прибыл, уже занимается этим. — Парень? — Леон Кеннеди. Новобранец. Первый день. Ворон повернул голову к камерам. — Щедрый город. В первый день — сразу мёртвые коллеги, тайный ход и музейные загадки. — Он держится лучше, чем многие ветераны. — Это не всегда комплимент. Иногда это означает, что человек ещё не понял, насколько всё плохо. — Он понял достаточно, чтобы продолжать. Марвин сказал это без украшений, и потому Ворон принял фразу серьёзно. — Медальоны ведут вниз, — сказал он. — Вниз ведут ответы. — Возможно. Или новые проблемы. — Обычно это одно и то же. На одном из экранов мелькнуло движение. Не зомби: слишком быстро, слишком собранно, слишком человечески. Молодой мужчина в полицейской форме прошёл через комнату, остановился у двери, проверил угол пистолетом. Свет попал на лицо — молодое, усталое, ещё не успевшее стать камнем. Светлые волосы, форма новобранца, оружие в руках достаточно уверенно для человека, который должен был сегодня заполнять бумаги, а не вскрывать город по коридорам. Марвин наклонился ближе. — Это он. Леон. Ворон смотрел на экран. Леон Кеннеди двигался осторожно, но не трусливо. Слишком часто оглядывался на трупы. Слишком долго задерживал взгляд там, где опытный человек уже заставил бы себя отвернуться. Но ствол держал правильно. Дверь не открывал телом. После каждого звука не стрелял вслепую. Хороший материал, подумал Ворон и тут же внутренне отрезал это слово, как заражённую ткань. Не материал. Живой. Молодой. Ещё не переписанный ужасом до конца. — Где он? — спросил Ворон. Марвин показал на схему. — Восточное крыло. Если пойдёшь через приёмную и коридор, выйдешь к нему быстрее. Но тихо. Там не только обычные заражённые. — Что именно? Марвин помолчал. — Мы слышали что-то в стенах. На потолке. Несколько человек видели... содранную тварь. Без кожи. С когтями. Быстрая. Реагирует на звук. Ворон почувствовал, как под усталостью и раздражением поднялось нехорошее профессиональное внимание. Без кожи. Открытая мускулатура. Слух. Потолок. Не просто мертвец. Не просто человек, испорченный болезнью. Уже изделие, уже функция, уже хищник, которому оставили ровно столько уродства, сколько требовалось для работы. — Вижу, тебе понравилось, — сказал Марвин мрачно. — Я стараюсь не выражать интерес на рабочем месте полиции. — Это не шутка. — Именно поэтому лучше идти тихо. Марвин с трудом поднялся. Пистолет он снова взял в руку, но теперь не направлял его на Ворона. — Найди Леона. Если он собирает медальоны, помоги ему. Если доберётесь вниз — ищите путь к гаражу, канализации, может, к лаборатории. Но помни: если тебе нужны дети живыми, не веди их сюда. Участок не убежище. Уже нет. Ворон поднялся со стула, осторожно отодвинул мышь и посмотрел на экран ещё раз. Камеры показывали не город, а симптомы. Разные участки одного больного тела: коридор с кровью, холл со статуей, лестницу, где по ступеням поднимался мёртвый полицейский, комнату, в которой стул медленно качался от сквозняка. — Они не должны сюда попасть, — сказал он. — Нет. — Значит, мне нужен не участок. Мне нужен проход через него. — Именно. — И то, что находится под ним. Марвин задержал на нём взгляд. — Тебя слишком заинтересовало слово “лаборатория”. — Лаборатории редко бывают невиновными. — Ты что-то о них знаешь? — Достаточно, чтобы не доверять закрытым дверям, белым халатам и людям, которые называют страх протоколом. Марвин не стал уточнять. Возможно, потому что услышал в голосе не позу, а старую брезгливость. — Ты правда пытаешься их вытащить? — спросил он. — Да. — Почему? Вопрос был опаснее пистолета. Ворон мог бы солгать легко. Сказать: потому что так правильно. Потому что Джилл попросила. Потому что дети невинны. Все эти слова были бы удобны и недостаточны. Он ответил честнее, чем хотел: — Потому что однажды я уже не вытащил. Марвин ничего не сказал. И хорошо. Иногда молчание было единственным приличным перевязочным материалом для старой раны. Ворон пошёл через дверь, которую указал Марвин. За спиной осталось тяжёлое дыхание лейтенанта, холл с богиней, компьютер с его нелепым светом и карта, на которой красные отметки всё равно не могли показать главного: где именно учреждение кончается и начинается чудовище. В коридоре было темнее, чем в холле. Стены, доски, обрывки объявлений, следы рук на стекле, кровь у плинтуса. Где-то впереди хлопнула дверь. Потом короткий выстрел. Один. Не паника. Ответ. Леон был близко. Ворон ускорился, но не побежал. Коридор не любил бег. Он любил тех, кто шумит, кто дышит слишком громко, кто забывает смотреть вверх. На повороте он остановился, поднял взгляд к потолку, к вентиляции, к тёмной щели между трубами. Пока пусто. Но воздух уже пах иначе: сырой открытой тканью, мышцами без кожи, слюной, вирусным перегревом, хищником, которому кто-то испортил форму и оставил функцию. Из-за угла вышел заражённый полицейский. Ворон поймал его за воротник и подбородок, вдавил в стену, коротко провернул шею, удержал тело, чтобы оно не упало. В этот момент впереди снова прозвучал голос: — Эй! Кто там? Молодой. Настороженный. Усталый, но не сломанный. Ворон отпустил мёртвого полицейского на пол почти бережно, вышел на свет аварийной лампы и поднял руки чуть в стороны. На другом конце коридора стоял Леон Кеннеди, пистолет направлен ровно в центр его груди. Лицо бледное, глаза слишком живые для этого места, форма уже испачкана кровью и пылью, но спина держится. Не геройская поза. Просто упрямство позвоночника. — Не двигайся, — сказал Леон. — Кто ты? — Сегодня этот вопрос преследует меня настойчивее мертвецов. — Ответь. — Ворон. Меня направил лейтенант Бранаган. До этого — Джилл Валентайн. Имя Джилл заставило Леона моргнуть, но оружие он не опустил. Хорошо. Не дурак. — У тебя меч. — Наблюдательность — хорошее начало карьеры. — Я серьёзно. — Я тоже. Это печально для нас обоих. Леон смотрел на него несколько секунд. Потом перевёл взгляд на тело полицейского у стены, на шею, на отсутствие выстрела, на руки Ворона, на маску, на плащ, на клинок. Он явно хотел задать сразу десять вопросов и, к его чести, выбрал самый полезный. — Ты заражён? — Нет. — Откуда мне знать? — Если бы был, я бы сейчас пытался вас съесть. Вместо этого я раздражаю вас разговором. Разница не исчерпывающая, но диагностически заметная. — Не очень успокаивает. — Утешение вообще редко лечит. — Откуда ты знаешь моё имя? — Камеры. Компьютер. Лейтенант Брана. Не в этой последовательности. Леон наконец чуть опустил пистолет, не убрал, но линия стала ниже. — Марвин жив? — Пока. Рана плохая. Характер лучше. Леон сжал губы. Боль прошла по лицу быстро, но Ворон увидел. Ещё не умеет прятать. Или не хочет. Это тоже иногда сила, хотя обычно недолговечная. — Он сказал, ты собираешь медальоны, — продолжил Ворон. — Лев, единорог, дева. Статуя в холле. Тайный проход вниз. — Я пытаюсь найти выход и понять, что здесь происходит. — Тогда наши задачи частично совпали. — Частично? — Мне нужны карты, связь, маршрут для женщины с ребёнком и оружейника с дочерью. Вам нужен выход. Всем нам, по всей видимости, нужна причина, по которой полицейский участок прячет дорогу вниз под статуей. Леон посмотрел на него уже внимательнее. — Ты не из полиции. — Нет. — Военный? — Нет. — Тогда кто? Ворон посмотрел мимо него, в темноту коридора, где далеко, почти за пределом слуха, что-то влажно сдвинулось по потолку. — Охотник. Леон хотел что-то сказать, но Ворон поднял палец к губам. Не резко. Без театра. Просто приказал тишине вернуться на место. Молодой полицейский напрягся, мгновенно уловив изменение. Хорошо. Учится телом. Сверху, за вентиляционной решёткой, протянулось мягкое, мокрое царапанье. Ворон медленно посмотрел вверх и впервые за всю дорогу к РПД позволил себе почти невидимое движение губ — не улыбку, нет. Скорее признание диагноза. — А вот теперь, офицер Кеннеди, — прошептал он, — кажется, ваш участок перестаёт быть только участком.