Счастье по-гадюкински

Арсений уехал на следующий же день. Не попрощался, не позвонил, даже визитку не оставил. Просто собрал свой пиджак, чертежи, блокнот со стихами и укатил в туманное утро. Ира стояла у окна и смотрела, как его джип исчезает за поворотом. Антон в это время пил чай на кухне и делал вид, что не замечает ничего. — Уехал? — спросил он, не глядя на жену. — Ага, — ответила Ира. — Ну и слава богу. — Слава богу, — эхом отозвалась она. День тянулся медленно. Ира ходила по дому, трогала вещи, смотрела в окно, но ничего не видела. Антон ушёл в сарай строгать доски, которые не надо было строгать. Серёга с Димой, как обычно, торчали у забора, но сегодня даже они молчали. На третий день после отъезда Арсения Ира нашла на крыльце конверт. Без марки, без обратного адреса. Внутри — сложенный вчетверо листок, на котором знакомым, аккуратным почерком было написано: «Ира. Я не могу без вас. Не могу. Приезжайте. Я жду. Москва, улица Пушкина, дом Колотушкина. На проходной скажете, что к Попову. Я позвоню, чтобы вас пропустили. Пожалуйста. Арсений». Ира перечитала письмо три раза, потом отложила в сторону, потом снова взяла. Сердце колотилось, как бешеное. Она посмотрела на дом, где Антон пилил дрова, на курятник, где кудахтали куры, на огород, который всё никак не вскопают. И подумала: «А чёрт с ним, с огородом». В тот же вечер она сказала Антону: — Пойду проветрюсь. К Зине схожу. Пирожков возьму. — Иди, — буркнул Антон, не поднимая головы от телевизора. Ира взяла сумку, положила туда паспорт, две смены белья, тёплую кофту и три тысячи рублей, которые откладывала на чёрный день. И вышла за калитку. За забором, как всегда, дежурили Серёга и Дима. — Куда это наша-то? — спросил Серёга, проводив её взглядом. — Говорит, к Зине, — ответил Дима. — Пирожков. — А почему тогда с сумкой? — Потому что женщина, у них всегда с сумкой. Они переглянулись, но ничего подозрительного не заметили. Ира пошла не к Зине. Она свернула на трассу, где уже ждал рейсовый автобус до райцентра. Села, положила сумку на колени и уехала. Автобус качало на ухабах. Ира смотрела в окно, и деревня Гадюкино постепенно исчезала за горизонтом, превращаясь сначала в пятнышко, а потом и вовсе в точку, которую можно было закрыть пальцем. — Прощай, Гадюкино, — прошептала она. В Москве её никто не встречал. Она сама нашла нужный автобус, сама доехала до метро, сама разобралась, как пройти на улицу Пушкина. Город шумел, гудел, сверкал огнями, и Ира чувствовала себя крошечной, как муравей в муравейнике, который забыл, где его дом. Дом Колотушкина оказался старой пятиэтажкой с облупившейся штукатуркой и запахом кошачьей мочи в подъезде. Ира поднялась на третий этаж, позвонила в квартиру 127. Дверь открыл Арсений. Он был бледный, взволнованный, в руках опять ромашка. Такая же полевая, как и тогда, у церкви. — Я знал, что вы приедете, — прошептал он. — Я знала, что вы меня позовёте, — ответила Ира. — А где обещанный вид на Кремль? — Он из окна ванной, — признался Арсений. — Если встать на табуретку. — А табуретка есть? — Нет, но я куплю. Ира перешагнула порог, и дверь за ней закрылась. *** Прошёл год. В Гадюкино ничего не изменилось. Те же дома, тот же забор, те же куры. Антон перестал пить, помирился с участковым и даже завёл собаку — лохматую дворнягу, которую назвал Арсением. — Чтоб дома сидел, — объяснял он соседям. — А то разбегаются тут всякие... Серёга и Дима по-прежнему стояли у забора и обсуждали новости. Только новости теперь были другие. — Слышь, — говорил Серёга. — Ирка-то наша... она, оказывается, не к Зине пошла. — А куда? — спросил Дима. — В Москву. К тому... архитектору. На улицу Пушкина. — А говорила, проветриться. — Вот и проветрилась, — вздохнул Серёга. — Теперь там и живёт. В пятиэтажке. — А Антон? — А Антон с собакой. Они вздыхали, помолчав, расходились по домам, а на следующий день снова собирались у того же забора, чтобы снова о том же поговорить. Ира приезжала в Гадюкино раз в месяц. Навещала Антона, привозила гостинцы, проверяла, как там куры. Антон встречал её хмуро, но без прежней злобы. Кормил пирогами, поил чаем из самовара и подолгу молчал. — Счастлива? — спросил он однажды. — Счастлива, — ответила Ира. — А он? — Он тоже. — Ну и ладно. Он не сказал «прощай», не сказал «люблю», только посмотрел ей вслед, когда она садилась в такси, и помахал рукой. А на прощание, уже сидя в машине, Ира достала из сумки засушенную ромашку — ту самую, первую. Положила её на подоконник, рядом с геранью. Пусть стоит. На память. Серёга и Дима, провожая взглядом такси, переглянулись. — Ну что, — сказал Серёга. — Кажись, всё. — Ага, — кивнул Дима. — Финита ля комедия. — По-нашему это как? — А по-нашему — хуй с ним, с огородом. Они развернулись и пошли к своим домам, оставив Гадюкино дожидаться утра. А утро, как водится, наступило.