Мужской разговор

Вся деревня Гадюкино знала: если Антон Шастун взял в руки топор и сел на крыльцо, жди беды. Но если он бросил топор, выпил стакан самогона и пошёл не в сарай, а в сторону администрации — жди такой беды, что даже куры разбегутся. Ира, глядя в окно, видела, как муж, пошатываясь, двинулся к центру. Сердце её ухнуло в пятки. — Ох, не к добру, — прошептала она и перекрестилась на портрет Путина, висевший над сервантом. У администрации Антон настиг Арсения. Тот как раз выходил из здания с папкой документов. — Стой! — рявкнул Антон, преграждая ему дорогу. — Разговор есть. Арсений побледнел, но не отступил. — Слушаю вас, Антон. — Не «вас», а «тебя», — поправил Антон, подходя вплотную. — Слышь, архитектор… про Ирку поговорить надо. Он глубоко вздохнул, видимо, собираясь с мыслями. Арсений молчал, боясь спугнуть момент. — Она отказала мне! — выпалил Антон, и голос его дрогнул. — Сказала, что любит тебя! Думает, что любит тебя! — Да она не может любить меня! — вскричал Арсений, схватившись за сердце. За углом, как по заказу, замерли Серёга и Дима. Уши их превратились в локаторы, а глаза загорелись огнём деревенского любопытства. — Да я люблю тебя! — вдруг выкрикнул Антон и тут же замер, поняв, что ляпнул не то. — Что? — опешил Арсений. — Да не тебя, дурака! — взревел Антон, багровея. — Ирку! Я люблю Ирку! И ты у меня её не отобьёшь, питерский выскочка! — Но она сама сделала выбор, — тихо сказал Арсений. — Какой выбор? — взревел Антон, размахивая руками. — Она баба глупая! Она вообще не понимает, что ей надо! Ты ей стихи читал? Читал! Травил, как… как козёл! — Это были Пушкин, Тютчев, Фет! — парировал Арсений, делая шаг вперёд. — Великие поэты о великом чувстве! — А я её не стихами, а делом люблю! — Антон стукнул кулаком в грудь. — Я для неё и сарай покрасил, и трактор починил, и даже картошку помог однажды окучить! — Окучить картошку и любить женщину — это разные вещи! — выкрикнул Арсений. — А ты мне тут не умничай! — Антон схватил архитектора за грудки. — Я тебя по-хорошему прошу: уезжай. Пока цел. — Не уеду! — упёрся Арсений. — Я люблю её! Как никто не любил! Серёга и Дима, наблюдавшие эту сцену из-за угла, только головами вертели. — Слышь, Диман, — прошептал Серёга. — Это ж как в сериале «Яблоневый сад»! Помнишь, там они так же орали: «Она отказала мне! Сказала, что любит тебя, думая, что любит тебя!» — Ага, — кивнул Дима. — И ещё: «Да она не может любить меня! Да я люблю тебя!» — Точно, — Серёга даже прослезился. — Прямо как в жизни. В этот момент Антон, видно, вспомнил про топор. Он резко отпустил Арсения, отступил на шаг и, тяжело дыша, сжал кулаки. — Значит, так, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Предлагаю решить всё по-честному. Как мужики. — Как? — спросил Арсений, подозрительно щурясь. — Перетягивание каната. Кто кого перетянет, тот и будет с Иркой гулять. — Какое перетягивание каната? — изумился Арсений. — Дрыхнуть первый век на дворе! — А у нас в Гадюкино традиции, — отрезал Антон. — Ну чё, слабо? Арсений оглянулся по сторонам. Серёга с Димой, которые уже забыли про конспирацию, восторженно закивали из-за угла. — Давайте! Давайте! — зашептал Серёга. И они, не сговариваясь, побежали искать канат. Вскоре на площади перед администрацией собралась вся деревня. Согнали даже коров, хотя те не проявляли к мероприятию никакого интереса и продолжали жевать свою жвачку. Тётя Зина принесла канат — старый, драный, но, по словам председателя колхоза, «испытанный веками». — Значит, так, — объявил Антон, берясь за один конец. — До трёх раз. Кто три раза перетянет, тот и прав. — А если ничья? — спросил Арсений, с опаской берясь за другой конец. — Не бывает ничьей, — отрезал Антон. — В жизни всё решается. Они встали в стойку. Антон упёрся ногами в землю, как скала. Арсений попытался принять ту же позу, но выглядело это жалко: его дорогие ботинки скользили по глине, а лицо выражало недоумение. — Начали! — скомандовал председатель, который, как оказалось, тоже не спал и с интересом наблюдал за происходящим. Антон рванул, что было мочи. Канат натянулся, но Арсений, к удивлению всех, устоял. Более того, он даже сделал шаг назад, заставив Антона чуть-чуть податься вперёд. — Ого! — выдохнул Серёга. — Он там железный, что ли? — удивился Дима. Арсений, действительно, оказался крепким орешком. Московские фитнес-клубы не прошли даром. Он тянул, упираясь ногами в пересохшую землю, и на его лице не было ни тени сомнения. Антон пыхтел, краснел, но не сдавался. Он знал, что проиграть нельзя. За ним — вся деревня. И его любимая Ирка, которая, он чувствовал, наблюдает из окна своего дома. Первый раунд закончился ничьей. Второй — тоже. Третий оказался решающим. — Давай, Антон! Давай! — заорали болельщики. — Арсений, жми! — неожиданно поддержал москвича голос тёти Зины, которая, видно, решила внести свою лепту в историю. Антон рванул так, что жилы на шее вздулись. Канат жалобно заскрипел. Арсений сделал шаг вперёд, потом второй. Казалось, победа близка. Но в этот момент Ира, не выдержав, выбежала на крыльцо. — Прекратите! — закричала она, чуть не плача. — Вы что, с ума сошли? Антон и Арсений замерли. Канат выпал у них из рук. — Ира, — начал Антон, — я… — Молчи! — оборвала его она. — Я сама решу, с кем мне быть. И не надо ничего перетягивать. Ни канаты, ни меня. Она посмотрела на Антона, потом на Арсения. Глаза её были полны слёз. — Антон, — сказала она, — иди домой. Пожалуйста. Антон хотел возразить, но, взглянув на неё, опустил голову и, ни слова не говоря, побрёл в сторону дома. Вся деревня смотрела ему вслед. Коровы вздыхали. Даже куры притихли. — А вы, Арсений Петрович, — Ира повернулась к архитектору, — поезжайте в Москву. Завтра же. — Но Ира… — начал он. — Не надо, — перебила она. — Я всё решила. Я остаюсь здесь. С Антоном. Он мой муж. И я его... люблю. Последние слова дались ей с трудом. Но она их сказала. И в этот момент, наверное, впервые за долгое время, она поверила в то, что говорит. Арсений стоял, как громом поражённый. Его лицо было белым, как мел. — Хорошо, — выдавил он. — Я уеду. Но… знайте, Ира… Я вас никогда не забуду. Он сел в джип и уехал. А Ира осталась стоять на крыльце, глядя вслед удаляющимся огням. За забором снова зашептались. — Ну и дела, — сказал Серёга. — Ага, — кивнул Дима. — Как в кино. — А может, и лучше, — философски заметил Серёга. — В кино-то всё хорошо кончается, а у нас… — А у нас ещё не вечер, — перебил его Дима. — Поживём — увидим. Они пошли к своим домам, оставив Гадюкино дожидаться утра. А Ира стояла на крыльце и смотрела на звёзды, которые казались теперь такими же далёкими и чужими, как тот, кто уехал. В доме громко храпел Антон. Ира вздохнула, закрыла дверь и пошла спать. Ей снилась Москва. Шумная, суетливая, чужая. И она стояла на Красной площади, одна, среди тысяч людей, и не могла найти дорогу домой. Дома, в Гадюкино, её ждал стакан с ромашкой на подоконнике. Ромашка засохла. Ира выкинула её, вымыла стакан и поставила на место. Пусть стоит.