Голод (1)

Холодно. В Аст-Венде холодно почти что 9 месяцев в году: снег лежит высокими сугробами, лёд намертво замораживает водоёмы и оплотом тепла становится экономно расходуемая древесина, поддерживающая живое пламя. Холодный воздух щиплет кожу, забивает нос, зачастую от него приходится моргать в два раза чаще, сбивая горячие слёзы наворачивающиеся на мгновенно высыхающих глазах. И это даже там, где не крайний север, не в верховьях гор, преграждающих путь к стране-соседу, где стынет вечный мороз и голод промёрзлой земли. Выходя на улицу приходится кутаться в тяжелые шерстяные ткани и одежды с меховой подкладкой изнутри, в отопляемых же домах едва хочется обувь снимать. Суровый климат вынуждал здешний народ оголять тело лишь в трёх случаях: во время крещения, во время купания и пред мужем или женой. Снег пластом ложился на обнажённую, побелевшую кожу, на проступающую синеву изгибов тела. В этот морозный день начала долгой зимы лишь один человек был вынужден дрожать от холода, стучать зубами до отчаянного прикусывания щёк, пускающего кровь на язык – тот, чьи конечности обмотали верёвками до синевы перетягивания кожи, когда вены болезненно вспухают вокруг. Единственное место, где веревка была закреплена менее туго, дабы не удушить мужчину раньше времени – была его упитанная шея. Это был осужденный: полноватый мужчина лет 35 на вид, с густой сальной бородой и бегающими водянистыми глазками. Признанный еретиком и колдуном, убившем почившего короля вместе со своим сообщником, он и его напарник были приговорены к одной из самых нелицеприятных видов казни – к четвертованию на площади пред дворцом. Связанный и ожидающий, когда веревки закрепят на концах штурвалообразных лебёдок, мужчина напоминал перепуганную свинью, отличную от таковой только лишь цветом своей бледной кожи и тёмными волосами на разных местах тела. Зрелище уже было нелицеприятным, однако люди, охотливые до хоть какого-либо действа, бурно высыпали на улицу и уже толпой сгрудились пред деревянной площадкой, жадно пожирая происходящее глазами. Не каждый день встретишь, как четвертуют убийцу самого короля: да даже к прочим еретичным преступникам – колдунам и ведьмам, столь жестоких мер не принимали из гуманных побуждений и желания подарить спокойный конец их грешным душам. Однако ныне всеми было позабыто о мягкости прежних наказаний: женщины стыдливо отводили взгляды и прятали лица под объёмными капюшонами, мужчины то и дело торопили работяг, подначивая их затянуть верёвки покрепче и взяться в конце концов за работу. Юноша, стоящий на каменной лестнице, ведущей к входу во дворец, напряженно оправил теплые перчатки, кинул взгляд на трудяг, оповещающих о конце работ, а после подал знак серьёзному мужчине в чуть запотевшем монокле, коий стоял, как по струнке, сжимая в руках скрученный на деревянный валик свиток. Откашлявшись после поданого приказа вышестоящего, мужчина расправил желтоватую бумагу пред собой, торжественно, будто собирался не возглашать смертный приговор, а гордо возвещать о прибытии высокопоставленных особ ко двору. С наученной устойчивой громкостью и ровностью тона он начал возвещать собравшуюся толпу, начитывая чётко выведенные буквы: – «Именем его величества, Хоана ан Альвенда кан Эрнандо, короля Аст-Венда и брата почившего монарха нашего, Сиэро ан Альвенда кан Эрнандо; возвещается пред лицом королевства, народа его и с благословения церкви, во имя искупления страшнейших еретических грехов и грязного применения колдовства. Сии люди: Варг ан Ольтрак и Улак ан Ольтрак – улечины в злодеянии колдовских искусств и страшнейшем преступлении против помазанника божьего, Сиэро ан Альвенда кан Эрнандо, да упокоится его дух с миром в Извечном океане Скорби Первозданного. Они прибегли к силам Ложного Бога и укрыли от всех свою колдовскую натуру, отдав душу и тело своё тьме безбожия и неверности, подкупленные ересью и вероотступничеством. Посредством проклятой души своей сии лица наслали недуг на тело государево, от коего, его величество и почил. Свершив сиё злодеяние они ни разу за него не покаялись и замысливали побег, укрыв злобу своего деяния от меча правосудия. Виновность их установлена дознанием, свидетельствами и их собственными устами. С благословения Церкви Первозданного Божества и отлучения сиих людей от неё за неверность и грехопадение – они были преданы честному суду, где им был вынесен приговор к смерти через четвертование, как кара за содеянное и мыслимое после него...» Покуда мужчина продолжал возвещать приговор напряжённой от нетерпения толпе, подавший ему знак человек повернул голову в сторону дворца, к окнам второго этажа, где часто любила ходить одна особа. Не стоило сомнений и ожиданий: вдова почившего короля, жена нынешнего правителя, действительно стояла близь одного из центральных окон, где был хороший обзор. Даже через лёгкий туман холода и блеск стекла можно было углядеть её мертвенную бледность и тревогу, резко контрастирующую с довольным спокойствием её фрейлины. Чёрные волосы были распущены: по всей видимости она пришла к этим окнам в спешке, отказавшись от завтрака и едва удерживалась от того, чтобы не прижаться оголёнными ладонями к стеклу. На ней всё ещё было достаточно лёгкое ночное платье, скрытое лишь частично за накинутыми полами халата, наверняка и туфли на ней надеты вовсе не тёплые, а те, что попались первыми под руку. Как женщину Аманду кан Эрнандо не допустили к казни, несмотря на то, что суд вёлся над теми, кто подверг убиению её первого мужа. Ко всему прочему она была слабонервна и впечатлительна, но от чего-то ей всё же взбрело в голову прибежать сюда: ни то из мягкости своей души, не терпящей такой жестокости; ни то из остатков скорби за почившего, желая увидеть кончину его губителей. Что творилось в голове у сей женщины – наблюдающий со стороны юноша никак уж не мог знать, да и не желал, несмотря на то , что, то была ныне его жена. Чуть нахмурившись он отвернулся, совсем рядом звучали последние слова приговора и вскоре воздух застыл вместе с беспечным людом в сладком ожидании кары свыше. Челюсть юноши напряглась, он почувствовал, как сотни глаз перебрасываются с говорившего на его укутанные в траурную одежду плечи, глядят, словно на столь же диковинную зверушку, как и осуждённый лежавший на помосте. Плотно сжав зубы в лёгком раздражении его величество поднял ладонь вверх, не глядя на подчиненных, и чётко махнул рукой, отдавая последний приказ первого приговора. – Именем его величества – приступить к казни! – громогласно раздалось рядом, обрывая остатки сумасбродной надежды в глазах приговорённого. Взявшись за торчащие ручки лебёдок рабочие начали их проворачивать, плавно натягивая верёвки с пяти сторон, вынуждая тело мужчины подняться в воздух и отчаянно затрястись, захрипеть, от чего лицо его неестественно раскраснелось, а пальцы на руках и ногах судорожно задёргались. Возможно он надеялся на более быструю смерть, а возможно просто страшился своей участи: едва ли он ожидал какого-либо спасения в своём жалком и безысходном положении. Вскоре он уже не мог так дергаться, лицо его стало почти багровым, а из горла раздавался натужный хрип, перешедший на последние, истеричные крики. Слышался хруст костей, его тело растягивалось и вместе с костями тянулась кожа, мышцы, сухожилия – ткани тела рвались натужно и нехотя, понемногу из образовавшихся трещин и дыр начинала сочиться и капать кровь. Люди затаив дыхание не отрывали глаз от зрелища, сложно было предположить, что было более мерзко и отвратительно: душераздирающие, обрывистые крики приговорённого, стихающие по мере его удушения и отрыва позвонков друг от друга; или заворожённые взгляды толпы, не прильнувшей к помосту вплотную лишь из-за стражи, окружающей место действия. Во рту Хоана стало горько-кисло, ему и самому было тошно за подобным наблюдать, однако он не смел отводить взгляда от происходящего. Вскоре крики прервались вместе с последним хрипом – очевидно Варг ан Ольтрак уже был мёртв, однако никто не переставал накручивать лебёдку. Раздался мерзкий, влажный звук, похожий на то, как откусывают слабо прожаренное мясо; вместе с ним раздался глухой хруст – словно голова куклы, голова мужчины отделилась от тела, разорванная в середине шеи, и расплёскивающая немалый объем крови, тут же впитывающейся в деревянные доски понизу. Ошмётки кожи и плоти обрывисто висели на изувеченной, наполовину чёрной шее, из середины виднелась остроконечная, сломанная и искривлённая в неестественном положении кость. Толпа ахнула, кажется кого-то стошнило, а кто-то упал в обморок, покуда скрип лебёдок и процесс казни продолжался до самого конца с удвоенной силой, дабы конечности оторвались единовременно и после не пришлось возиться с трупом. Хоан поморщился – это зрелище вызывало мурашки по его коже, несмотря на то, что на улице и без того было достаточно холодно. Опуская его ненависть и презрение к сим людям – смотреть на подобное было отвратно даже ему, тому, что с двенадцати лет уже бывал на границах и участвовал в боях, видя трупы, ощущая, как металлический запах крови бьёт в нос и, как жестоко истерзываются тела, пронзённые остриями хладного металла. Даже там, в гуще жестокого боя не на жизнь, а насмерть, ему не приходилось слышать столь режущие, отчаянные крики, полные нестерпимой боли и мольбы предсмертной агонии. Он перевёл взгляд на валяющуюся к нему лицом оторванную голову: стеклянные, почти прозрачные, полные лопнутых капилляров и слёз глаза взирали на него пусто и безжизненно, рот был неестественно растянут, из него вывалился язык: кажется челюсть была вывихнута или сломана. По всей видимости ему надолго придётся запомнить этот взор и это зрелище – не было сомнений, что таковое будет преследовать его в самых худших кошмарах, похожих на встречу с ересью монстров. «Она это видела?» – мысль промелькнула сама собой и он, отвечая на неё, повернул голову к окну, в коем совсем недавно мелькали светлые ткани платья и тревожно бегала яркая зелень глаз. Однако ныне окно было пустым: ни то её величество увели, ни то она сама ушла с началом казни, ни то и вовсе упала в обморок от столь леденящего кровь зрелища. Не виднелось за стеклом и её фрейлины, да и прочих людей близь окон также не было. На сердце всего на мгновение промелькнуло облегчение от мысли, что вдовствующая королева могла не застать всей сцены казни: всё же успокаивать и приводить её в чувства было бы весьма хлопотно. Однако вскоре оно прошло – всё же никто не мог знать, что происходило во дворце, за тяжелой каменной кладкой, при этом пребывая снаружи. Вскоре скрип лебёдок затих, а вместе с ним окончились и мерзкие звуки разрыва плоти и кожной ткани. Тишина наполнила воздух, как холод окутывает атмосферу, кружа в себе частички мелких, колющих лицо снежинок. На несколько секунд все звуки стихли, после раздались скрипы досок под весом крупного палача, пришедшего с топором, дабы отрубить не пожелавшую вовремя оторваться от тела левую руку. Стоило взмаху лезвия со свистом опуститься вниз, в растянутое пространство изувеченного, как спустя мгновение толпа тех, кто оставался в сознании и следил за происходящим от и до – возликовала. Раздались аплодисменты, крики, кличи, несколько раз послышались одобрительные возгласы: "За короля!", "Во имя Первозданного!", "Да сгниёт ересь в земле мирской, не достигнув ни душой, ни телом вод Океана Скорби!". Какофония звуков наполнила площадь, краем глаза можно было заметить, как лицо второго осуждённого, удерживаемого двумя стражниками, бледнеет всё сильнее и сильнее, как губы его трясутся, а взгляд наполняется непреодолимым страхом. Едва ли он желал повторить участь своего сообщника, однако ни святая магия, что не давала ему использовать колдовство, ни ослабляющие настои – не давали этому и без того щуплому мужичку даже шанса на то, чтобы вырваться из плена или навредить кому-либо пред смертью. Его ждало лишь мучительное ожидание, сознание своей судьбы и холод, щиплющий оголённое тело, покуда труп убирали с помоста. Наконец расчлененные части тела убрали и завернули в саван из простой, грубой пеньковой ткани; с силой потянули вперёд резко встрепенувшегося преступника, тут же попытавшегося забиться в чужих руках. Лицо его перекосило, он начал кряхтеть, срываться на крик, то и дело выкрикивая, то проклятья, то мольбы: но мольбы его были направлены вовсе не к его убийцам, а к чему-то высшему, чужому и далёкому. Слюна брызжала из перекошенного рта, и хоть в нём практически не было сил, но сии дёрганые движения то и дело мешали вести его к месту проведения приговора в дело, где алые пятна начинали плавно багроветь и покрываться белизной снежка. Это постепенно начинало утомлять: процесс сковывания и обездвиживания преступника в веревки занял куда большее времени, нежели то было с первым и люди уже начинали хмуриться, поджимать руки, дабы сохранить драгоценное тепло. Чтобы мужчина не выкрутился и не сорвал с себя путы – веревки пришлось заведомо натянуть, лишив его вольности движений. Ныне второй осуждённый, в слезах, слюне, дёргающийся и кричащий ещё до начала казни – выглядел ещё более жалко, нежели его предшественник. Одна лишь мысль о предстоящей пытке и боли, о столь отвратной смерти приводила его к клокочущему изнутри безумию, к отчаянию, что было очевидно всем и каждому на этой площади. Десятки глаз безжалостно смотрели на эту картину и ждали лишь одного – того, чтобы в этом худощавом теле с невыносимой болью угасла последняя кроха жизни. – Оно покарает вас, вас всех – всех до единого! – бьясь в конвульсиях, не в силах вырваться из плена своей участи и чувствуя, как конечности немеют от сдавливающих их верёвок, Улак ан Ольтрак выкрикивал последние слова при своей жизни. Обрывая его невнятные изречения король поднял руку и вновь взмахнул, подавая команду. Руки рабочих напряглись, а рядом громогласно раздалось: – Именем его величества – приступить к казни!