Часть 3

Но вдруг все смятение поглотилось гордостью. Чувство, что Владик взял меня на понт, дало мне прийти в чувства и остановило меня от слепой гонитбы, гнаться за его словами. Чувство собственного достоинства кричало про то, что этот еврей слишком много себе позволяет, отвечая с такой гордыней, прячась за слоем иронии. Казалось, что это дает веру ему в собственную неуязвимость перед людскими языками, а может быть, этот момент стал бы решающим в прекращении моего смятения. В моменте я стоял на развилке, гадая, пойти ли в сторону искренности, доверившись своему, что бы там ни было, лучшему другу, или остаться при своем привычном пристанище, которое своими стенами беспредметной речи гипнотизировало собеседника, дабы я смог в очередной раз скрыть свое. А что, если я таки решусь выйти и пойти навстречу его уже абсолютно серьезному намерению выслушать меня? Но страх того, что он не оправдает моего доверия, преобладал... Что бы дать себе еще миг подумать, я решил опустить молочного и постараться что-то выдать из себя. К сожалению, атмосферу родной кухни я уже опорочил своими торопкими словами... — Шишло в натуре галимое. — Ну да, это так, но это же не то, что ты хотел мне сказать. После затяга я пытался выдать смятение от галимого зелья всеми фибрами моей души. — Не в то горло пошло, да? — На вкус будто сушеные грицики. — Кто нахуй? — Ну, блять, грицики, Влад, неужто ты не знаешься на том, что растет у тебя прямо под ногами? — Бурьян, что ли? — Верно, Джексон. — Пффф, грицики нахуй. Пока моя любимая чехута упивалась смехом с грициков, я решил убежать от ответственности за свои слова в начале нашего заседания и затянулся еще раз, еще больше. — Так куда ты еще тянешь, если тебе не понравилось? Подержав пару мгновений дым, от которого выедало все внутри, он как будто рвался наружу и пытался раздробить череп своим горьким смрадом, дабы выбраться на свободу и кануть в чистый воздух, которым я и сам хотел упиться после этой бодяги. Моя физиономия, разрывающаяся от отвращения, с невероятным облегчением через отвратность извергла дымовое недоразумение из себя. В то же время Влад с детской любопытностью просто наблюдал за происходящим добровольным самобичеванием. — И шо, и шо? — с нетерпением спросил Влад. — Меня хуёвит, друг... С трудом выговоря эти слова, ибо дались они мне через перекрикивание головной боли от сего ебаного будяка, я оказался в моменте, когда организм перестал это терпеть и потребовал немедленно изгнать так-то невинный обед из своих недр. Чрева морские сирены, кажется, погнали жидкие массы с таким неистовым вдохновением, будто сами хотели посмеяться с меня и, кажется, таким способом наказать не только за необдуманное употребление кала в пищу, а и некое лишенное здравого смысла словоизвержение в разговоре, чтобы дать мне точное понятие места для моей неосторожной речи. Ноги сами погнали меня к фарфоровому изделию для восседаний со своими мудрыми и искренними мыслями...