Часть 4

Когда я наконец отлип от белоснежного трона и убедился, что организм закончил проводить надо мной воспитательные работы, я тяжело оперся руками о раковину и поднял взгляд на зеркало. В отражении на меня смотрел человек, который буквально пять минут назад собирался вести глубокий разговор о своей душе, а теперь выглядел так, будто проиграл битву с просроченным йогуртом. — Позорище, — сообщил я своему отражению. Отражение спорить не стало. Из кухни донесся приглушенный смех. Разумеется. Я умылся ледяной водой и несколько секунд просто стоял, слушая, как в соседней комнате Влад что-то напевает себе под нос. Судя по интонации, моя почти трагическая смерть от грициков приносила ему искреннюю радость. Когда я вернулся, он уже развалился на стуле так, будто являлся полноправным владельцем квартиры, государства и, возможно, всей восточной Европы. Увидев меня, он сразу оживился. — Выжил. — К сожалению. — А я уже думал маме твоей звонить. — И что бы ты сказал? — Что сын погиб как герой. — От чего? — От будяка. Я молча сел напротив. Чехута опять заржал. Самое обидное было то, что смеялся он заразительно. Настолько, что через пару секунд я тоже начал лыбиться, хотя буквально недавно видел собственную смерть в фарфоровых глубинах. Несколько минут мы сидели молча. За окном темнело. Где-то лаяли собаки. В квартире было удивительно спокойно. Именно в такие моменты становилось особенно заметно, насколько давно мы знакомы. Не нужно было постоянно что-то говорить. Не нужно было изображать из себя кого-то интереснее. Можно было просто сидеть. Потом Влад неожиданно нарушил тишину. — Так что случилось? Я вздохнул. — Ничего. — Пиздишь. — Пизжу. — Тогда нормально. Он сделал вид, будто разговор закончен. И это почему-то раздражало сильнее любых расспросов. — Ты же сам хотел узнать. — Хотел. — И? — И если захочешь рассказать — расскажешь. Я нахмурился. — Это какая-то новая тактика? — Не, просто заебался тебя ловить. Я посмотрел на него. Он смотрел в окно. Без привычной ухмылки. Без подъебов. Будто действительно был готов выслушать. И именно это почему-то пугало сильнее всего.