Часть 5

Итак, вот вселенная даровала мне сей момент, к которому я так рвался, то, о чём, раздумывая, искрил собственным геройством, хорохорясь исключительно в наилучшем свете, с наикрасивейшего ракурса. Но, кажется, такое благостное стечение обстоятельств Бог даровал мне не от любви к своему дитя, а ради того, чтобы это наивное и смелое от собственной тупости дитятко захлебнулось в своих македонских амбициях. Казалось, что у всего вокруг есть глаза, и всё оно смотрит на меня с ехидной ухмылкой, а бездушные глаза разрывало от любопытства или даже нетерпения узреть падение такой гордой личности, вера в себя которой увядает прямо на её же орошённых слезами глазах. Более того, надумав себе воображаемую публику, которая вожделела моего личностного краха, я и вправду внушил себе своё бессилие, но и, водночасее, смирение со своим немощным нутром. Пережив этот катарсис и приняв, наверное, пагубное и вовсе неверное представление о себе, я вернулся вновь в хрущёвку на Подоле, усадился на затёртый скрипящий стул, а локоть уже держал опору на изгвазданном столе. Повернув голову с усилием тяжеловеса, поднимающего немыслимые килограммы чугуна, я с трудом нашёл мрачные очертания собеседника. Но зной не давал мне сосредоточиться ни на едином слове. Ох, тот жар бил тем, что разрывал меня изнутри, будто солнце, разрываемое собственной плазмой, плавил что-то глубоко придушенное, заточённое, внутреннее неистовое рвение на свободу, сила которого пугала. Жар, который привёл мой любезный коллега по травному несчастью, будто расплавил тот самый сковывающий изнутри чугун, прибивающий к земле от вранья самому себе, который таки растёкся по моей душе, и вольная натура которого отныне драла мою гордую фигуру в порывах добиться воли. Что ж, ладно, вездесущее жадно ожидало моего краха, и, собственно, кто я такой, чтобы этого не дать своим пристальным зрителям? Я же, как-никак, артист по своей пока что ещё существующей натуре. — Ааа, эм... — начал я диалог с таких искромётных слов. — Оо... Оох... — продолжил. — ..... — на третью попытку извергнуть из себя хоть что-то рот просто застыл в мгновении, готовясь, видать, сам не зная, какой звук. В четвёртый раз я даже не пытался опровергнуть свою немощность, ярко продемонстрированную вышесказанным. Кажется, моё лицо ещё никогда не принимало настолько равнодушные очертания. Кажется, этому покорному принятию собственной убогости посодействовала та самая печально известная лобода. Таки даже она проявила собственный потенциал и смогла на что-то повлиять. — Кажись, окуп, — пробились слова Чехути сквозь всепожирающую тишину, твёрдо снова приземлив меня в зашарпанную кухню. — ..... А?.... — почти что прохрипев, спросил я. — Братишка, тебя таки вставило от твоего грицика, меня, кстати, тоже чё-то на кумар пробирает. — Ага..... — откликнулся уже будто не я, а просто тело, которое говорило само за себя, желая всего лишь решить задачу, виданную уставшим и прикуренным мозгом. Следовательно, оно на все оставшиеся силы вскарабкалось в вертикальное положение и, следуя своим биологическим бесстрастным протоколам, поспешило куда-то уложиться, дабы забиться и не мучаться от гадкого, но всё же раскумара от галимого будяка...