Глава 2. Котёнок, который не знал правил

Утро началось с ужаса. Не с нападения. Не с холода. Не с запаха врага. С веса. Маленького, тёплого, пушистого веса на боку. Звездоцап открыл глаза. Медленно. Очень медленно. Сначала он увидел свет между листьями. Потом — мох. Потом — собственную лапу, лежащую на земле так осторожно, будто она больше не принадлежала воину, который когда-то ломал чужие судьбы, а какому-то жалкому старому коту, боящемуся потревожить травинку. Потом он увидел котёнка. Тот спал у него под боком. Нет. Не просто под боком. Он каким-то невозможным образом забрался на него наполовину: передние лапы лежали у Звездоцапа на ребрах, мордочка была уткнута в его шерсть, хвост — бессовестно перекинут через его переднюю лапу. Звездоцап не двигался. Не потому что боялся разбудить. Разумеется, нет. Потому что оценивал ситуацию. Ситуация была отвратительная. Котёнок дышал. Тихо. Тепло. Слишком доверчиво. Звездоцап медленно поднял голову. На другом конце поляны Мягколапка сидела у ручья и смотрела прямо на него. Он сузил глаза. Она ничего не сказала. И это было хуже. — Забери его, — прошипел он. Котёнок пошевелился, но не проснулся. Мягколапка склонила голову. — Кого? Звездоцап оскалился. — Это. — Это — котёнок. — Я вижу. — Тогда зачем спрашиваешь? — Я не спрашиваю. Я приказываю. Мягколапка неторопливо провела лапой по усам. — Здесь плохо растут приказы. Звездоцап хотел вскочить. Очень хотел. Но котёнок лежал на нём. И если вскочить резко, он свалится. Это было бы не страшно. Котята падают постоянно. Они для этого, кажется, и существуют: падать, пищать, снова вставать и мешаться под лапами. Но этот спал. И почему-то Звездоцап не вскочил. — Он сам пришёл, — сказала Мягколапка. — Значит, сам уйдёт. — Возможно. — Разбуди его. — Ты ближе. Звездоцап посмотрел на котёнка. Тот во сне смешно дёрнул ухом. Большой, мёртвый, проклятый, ненавидящий весь мир Звездоцап оказался заперт под существом размером с моховой комок. Позор. Он наклонился к котёнку. — Эй. Котёнок не проснулся. — Эй, мелочь. Котёнок вздохнул. — Мм. — Убирайся. — Тепло, — пробормотал котёнок. Звездоцап замер. — Что? Котёнок прижался носом глубже в его шерсть. — У тебя тепло. Внутри Звездоцапа что-то неприятно сжалось. Не от жалости. Не от нежности. От злости, конечно. Просто злость почему-то не знала, куда ударить. Он посмотрел на Мягколапку. — Он больной? — Нет. — Тогда почему он так делает? — Спит? — Нет. Лезет. Мягколапка посмотрела на котёнка. Потом на него. — Может быть, он не знает, что тебя надо бояться. Звездоцап усмехнулся. — Тогда он глуп. — Возможно. Котёнок во сне тихонько чихнул. Звездоцап дёрнулся. Котёнок приоткрыл глаза. Посмотрел на него снизу вверх. И улыбнулся. Так, как могут улыбаться только котята, которые ещё не поняли, что мир вообще-то обязан быть опасным. — Доброе утро, колючий. — Не называй меня так. — А как? — Звездоцап. Котёнок моргнул. — Длинно. — Это имя. — Оно кусается. — Хорошо. — Тебе правда нравится, когда всё кусается? Звездоцап медленно поднялся. На этот раз котёнок всё-таки скатился с него, но не ушибся: мох подхватил его, как пуховая подстилка. Он тут же сел, обмотал хвостом лапы и стал смотреть на Звездоцапа с неподобающим интересом. — Как тебя зовут? — спросил Звездоцап, сам не понимая зачем. Котёнок расправил грудку. — Пух. Звездоцап молчал. Потом сказал: — Разумеется. — А что? — Ничего. Подходящее имя для комка, который не умеет держаться на расстоянии. Пух обрадовался. — Значит, ты запомнил! — Я запоминаю угрозы. — Я не угроза. — Именно поэтому ты бесполезен. Пух задумался. Потом встал, подошёл ближе и ткнулся носом в его лапу. Звездоцап отдёрнул лапу так резко, будто его ужалила оса. — Не трогай меня! Пух сел. — Почему? — Потому что я так сказал. — А если хочется? — Перехочется. — А если не перехочется? Звездоцап посмотрел на Мягколапку. — Он всегда задаёт вопросы? — Почти. — Почему его никто не заткнул? — Пробовали. — И? — Он спрашивал, почему. Пух гордо заурчал. — Я очень умный. — Ты очень надоедливый, — сказал Звездоцап. — Это почти одно и то же? — Нет. — А что лучше? — Молчать. Пух вдохнул. Звездоцап надеялся, что сейчас он действительно замолчит. Пух сказал: — А ты умеешь мурлыкать? Лес стал слишком тихим. Даже ручей будто замедлился. Звездоцап медленно повернул голову. — Что? — Мурлыкать, — повторил Пух. — Ну вот так: мр-р-р-р. Я умею, но пока не очень ровно. Слушай. Он закрыл глаза, напрягся всем маленьким телом и издал звук, похожий на то, как мокрый лист пытается изображать грозу. — Мр… ррк… мф. Пух открыл глаза. — Почти. Звездоцап смотрел на него с отвращением. — Никогда больше так не делай. — Почему? — Потому что это жалко. — Мурлыкать не жалко. — Жалко. — Нет. — Да. — Мягколапка говорит, что мурлыкание — это когда внутри стало тепло и оно ищет выход. Звездоцап резко посмотрел на старую кошку. — Ты учишь его глупостям. — Иногда, — спокойно сказала Мягколапка. — Но эту он придумал сам. Пух посмотрел на Звездоцапа снизу вверх. — А у тебя внутри тепло ищет выход? — У меня внутри нет тепла. Пух удивился. Совершенно искренне. — Но я же спал рядом. Есть. Звездоцап почувствовал, как шерсть на загривке встаёт дыбом. — Ты ничего не знаешь. — Знаю. Ты большой. Ты колючий. Ты тёплый. И ты не сбросил меня ночью. — Потому что ты спал. — А если бы не спал? — Сбросил бы. Пух подумал. — Тогда сегодня я попробую не спать. Звездоцап зарычал. Мягколапка тихо фыркнула, и он не сразу понял, что она смеётся.

***

День в Лесу, где никто не исчезает, оказался хуже ночи. Ночью хотя бы можно было подозревать тени. Днём всё было видно. А когда всё видно, сложнее делать вид, что мир прячет угрозу. На поляне просыпались коты. Много котов. Слишком много. Старые, молодые, котята, воины, одиночки, бывшие предводители, бывшие изгнанники — Звездоцап различал их не по именам, а по походке. У одних лапы всё ещё помнили бегство. У других плечи помнили драки. У третьих взгляд помнил голод. У четвёртых — вину. Все они были здесь. И никто не выстраивался в ряды. Никто не спрашивал, кто старший. Никто не смотрел на Звездоцапа так, как должен был смотреть на силу. Некоторые замечали его и кивали. Некоторые обходили стороной без страха, просто потому что он занимал много места. Один старый кот с обрубленным ухом сказал: — Утро. Звездоцап оскалился. Старый кот зевнул и пошёл дальше. Это было оскорбительно. Пух бегал вокруг него кругами. — А ты откуда? — Не твоё дело. — А почему у тебя шрамы? — Потому что я сражался. — А с кем? — Со всеми. — И со мной будешь? — Если не отстанешь. Пух остановился. Подумал. Потом подбежал снова. — А зачем сражаться со всеми? Звездоцап посмотрел на него. — Чтобы выжить. — Но ты уже здесь. — И что? — Тут не надо выживать. Тут надо жить. Звездоцап остановился так резко, что Пух едва не врезался ему в лапу. — Кто тебе сказал? — Никто. — Тогда не повторяй слов, смысла которых не понимаешь. Пух сел. Его уши чуть опустились. На мгновение он стал выглядеть совсем маленьким. Не надоедливым. Не глупым. Просто котёнком, которому сказали грубо, а он не знал, за что. Звездоцап почувствовал знакомый толчок удовлетворения. Вот. Так правильно. Маленькие должны понимать, когда отступать. Пух отвёл взгляд. Потом тихо сказал: — Я правда не понимаю. Поэтому спрашиваю. И это почему-то испортило всё. Удовлетворение стало кислым. Звездоцап отвернулся. — Иди к другим котятам. — Они играют в “поймай хвост Рваного Уса”. Я уже поймал два раза. — Тогда поймай третий. — А ты? — Я не играю. — Никогда? — Никогда. Пух посмотрел на него с таким ужасом, будто Звездоцап только что признался, что всю жизнь ел мох вместо мяса. — Совсем? — Совсем. Пух встал. Лицо у него стало решительным. Это было плохим знаком. — Тогда я тебя научу. — Нет. — Да. — Я сказал нет. — А я сказал да. Звездоцап наклонился к нему. — Ты понимаешь, что я могу сделать? Пух поморгал. — Накричать? — Хуже. — Очень громко накричать? Звездоцап закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Он не знал, что с этим существом делать. Раньше всё было проще. Страх решал почти любую задачу. Боль — остальные. А здесь маленький серый комок стоял перед ним и не понимал языка, на котором Звездоцап разговаривал всю жизнь.

***

Игра называлась “Лист”. Правила были глупыми. Лист падал. Кот должен был его поймать. Вот и всё. — Это не игра, — сказал Звездоцап. — Игра. — В ней нет победы. — Есть. — Какая? — Поймал лист. — А если не поймал? — Смеёшься. — Зачем? Пух задумался. — Потому что лист хитрый. Звездоцап посмотрел на него. Потом на лист. Лист медленно кружился в воздухе. Он был жёлтый, мягкий и совершенно не заслуживал внимания. Пух подпрыгнул. Промахнулся. Перекувырнулся в мох. Засмеялся. Звездоцап стоял рядом, каменный. — Видишь? — сказал Пух, выбираясь из мха. — Теперь ты. — Нет. — Попробуй. — Нет. — Один раз. — Нет. — Совсем один. — Нет. — Маленький разик. — Я сказал— Лист упал ему на нос. Пух замер. Звездоцап тоже. Лист лежал на его морде, закрывая один глаз. Где-то рядом Рваный Ус издал подозрительный звук, похожий на подавленный смешок. Звездоцап медленно стряхнул лист. Пух смотрел на него сияющими глазами. — Лист поймал тебя. Звездоцап очень медленно повернул голову к Рваному Усу. — Смешно? Рваный Ус кашлянул. — Нет. Совсем нет. Очень трагический лист. Пух упал на бок от смеха. Звездоцап стоял, чувствуя, как внутри поднимается злость. Привычная. Горячая. Удобная. Он мог бы рявкнуть. Разогнать их. Заставить тишину снова стать острой. Но лист лежал у его лапы. Жёлтый. Глупый. Пух смеялся так, будто в мире не существовало последствий. И лес вокруг не сжимался от его гнева. Не отдавал его обратно. Не кормил. Злость поднялась — и не нашла, за что зацепиться. Она повисла внутри, беспомощная. Звездоцап ударил лапой по листу. Лист взлетел. Пух ахнул. — Ты играешь! — Я уничтожаю противника. — Листа? — Особенно листа. Пух вскочил. — Тогда я за лист! — Ты выбираешь сторону листа? — Да! — Предатель. — Лист хороший! — Лист слабый. — Зато летает. Звездоцап снова ударил по листу. Теперь уже чуть аккуратнее. Лист поднялся, закружился, улетел в сторону Рваного Уса. Тот лениво махнул хвостом, отправив его обратно. Пух прыгнул. Промахнулся. Снова упал. Снова засмеялся. И вдруг Звездоцап сделал то, чего не собирался. Он шагнул в сторону. Поддел лист когтем. Бросил вверх. Точно так, чтобы Пух смог поймать. Котёнок подпрыгнул и прижал лист к груди обеими лапами. — Поймал! Он сиял так, будто победил барсука. Звездоцап отвернулся. — Случайность. — Ты помог! — Нет. — Помог. — Нет. — Мягколапка, он помог! — Я видела, — сказала Мягколапка. Звездоцап зарычал. — Никто ничего не видел. Тихохвост с ветки лениво сказал: — Я тоже не видел, как страшный Звездоцап подкинул лист котёнку. Совсем не видел. Рваный Ус добавил: — И я не видел. Я вообще спал. С открытым глазом. Пух прижал лист к себе и подошёл к Звездоцапу. — Спасибо. — За что? — За победу над листом. — Я не ради тебя. — А ради кого? Звездоцап посмотрел на лист. Потом на Пуха. — Ради порядка. Пух серьёзно кивнул. — Лист был слишком свободный. — Именно. И вот тогда случилось ужасное. Уголок пасти Звездоцапа дёрнулся. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но Пух заметил. Разумеется. — Ты улыбнулся! — Нет. — Да! — Нет. — Улыбнулся! — Я показал зубы. — Радостно! — Угрожающе. — Радостно-угрожающе! Звездоцап сделал шаг к нему. Пух пискнул и бросился бежать, волоча лист. — Держите меня, он сейчас радостно угрожает! По поляне прокатился смех. Не над ним. Это было странно. Не как раньше, когда смех означал слабость, которую можно использовать. Не как насмешка. Не как вызов. Просто смех. Тёплый. Глупый. Живой. Звездоцап стоял посреди поляны, шерсть дыбом, хвост раздражённо бьёт по траве. И впервые не знал, что делать с тем, что смех не ранит.

***

Вечером Пух снова пришёл. Конечно. Звездоцап уже лежал под ежевикой, всем видом показывая, что место занято, настроение ужасное, приближаться опасно. Пух подошёл. В зубах он нёс тот самый лист. Теперь лист был весь помятый, но всё ещё гордый. — Я принёс. — Зачем? — Это твой первый побеждённый лист. — Выброси. Пух положил лист рядом с его лапой. — Нет. Это память. — О чём? — Что ты умеешь играть. Звездоцап отвернулся. — Я умею убивать. Пух помолчал. Дольше обычного. — Здесь это не нужно. Звездоцап посмотрел на него. В серых глазах котёнка не было обвинения. Вот что было хуже. Если бы он обвинял, Звездоцап мог бы разозлиться. Если бы боялся, Звездоцап мог бы оттолкнуть. Но Пух просто смотрел так, будто сказал обычную вещь. Как “мох мягкий” или “молоко тёплое”. Здесь это не нужно. Звездоцап хотел сказать: тогда я не нужен. Слова подступили к горлу и застряли там когтем. Он сжал пасть. Пух осторожно лёг рядом. Не вплотную. На расстоянии хвоста. — Сегодня я не буду на тебя залезать, — сообщил он. — Потому что ты сказал, что не хочешь. Звездоцап молчал. — Но я буду рядом. Можно? — Нет. Пух подумал. — А если чуть-чуть рядом? — Нет. — А если почти не рядом? — Нет. — А если я уже лёг? Звездоцап медленно повернул голову. Пух уже лежал. На расстоянии хвоста. Глаза у него слипались. — Ты невыносим, — сказал Звездоцап. — Мягколапка говорит, что я настойчивый. — Мягколапка слишком мягкая. — У неё имя такое. — Спи. Пух улыбнулся. — Хорошо. Он закрыл глаза. Через несколько мгновений его дыхание стало ровным. Звездоцап лежал неподвижно. Лист касался его лапы. Пух спал рядом, но не прижимался. Почему-то от этого было ещё тяжелее. Если бы прижался, можно было бы злиться. А так он уважил границу. Глупую. Новую. Непонятную. И Звездоцап не знал, что с ней делать. Ночь снова опустилась на поляну. Мягкая. Без приказа. Без страха. Где-то у ручья Мягколапка тихо разговаривала с Тихохвостом. Рваный Ус рассказывал котятам страшную историю, в которой страшнее всего оказался комар с высокими требованиями к дисциплине. Пух спал. Лист лежал у лапы. Звездоцап долго смотрел на него. Потом очень медленно придвинул лист ближе. Не к себе. К Пуху. Чтобы утром он нашёл. Это было глупо. Бесполезно. Не имело отношения к силе. Но когда Пух во сне тихо вздохнул, Звездоцап не стал отодвигаться. А где-то внутри снова дрогнул тот странный звук. Едва-едва. Сломанный. Неровный. Звездоцап сжал зубы. Нет. Ещё нет. Лес шелестел над ним. Будто знал: первое мурлыканье иногда начинается не со звука. А с листа, который ты оставил рядом с тем, кто тебе доверяет.