Глава 3. Тот, кто не умел просить

На третий день Звездоцап решил, что с него довольно. Лес явно пытался его приручить. Сначала мох. Потом еда. Потом котёнок. Потом этот мерзкий лист, который каким-то образом оказался у него под боком утром, хотя он совершенно точно не придвигал его ближе к Пуху. Совершенно точно. Звездоцап встал до рассвета, пока поляна ещё спала. Пух лежал неподалёку, свернувшись клубком, уткнув нос в помятый жёлтый лист. Рваный Ус храпел под папоротником так, будто сражался с барсуком во сне и проигрывал достойно. Мягколапки нигде не было видно, что уже само по себе выглядело подозрительно. Звездоцап бесшумно шагнул в туман. На этот раз он не позволит Лесу вывести его обратно. Он пойдёт прямо. Будет идти до края. У каждого места есть край. У любого леса. У любого племени. У любой лжи. У любой смерти. Он найдёт границу, прорвёт её и вернётся туда, где мир хотя бы был честен: боль причиняют, страх работает, слабые уступают, сильные берут. А если вернуться некуда… Он разберётся потом. Главное — уйти отсюда. Подальше от мягкого мха. От странной еды, которую надо просить. От котёнка, который спит рядом так, будто Звездоцап — безопасное место. Он зарычал себе под нос. — Я не безопасное место. Туман впереди дрогнул. Лес, разумеется, не ответил. Лес был слишком вежлив для ответа. Это бесило.

***

Сначала путь казался обычным. Деревья расходились перед ним. Под лапами мягко пружинила хвоя. Воздух был прохладный, влажный, пахнущий корой и чем-то сладким — будто где-то далеко цвёл куст, который не боялся зимы. Звездоцап шёл быстро. Потом быстрее. Потом почти бежал. Он не оглядывался. Оглядываются те, кто ждёт, что их позовут обратно. Его никто не звал. И это было хорошо. Правильно. Свободно. Через некоторое время туман расступился, и впереди показалась гряда камней. Острых, тёмных, покрытых мхом. Они поднимались между деревьями, как спина огромного зверя. Вот. Граница. Звездоцап прибавил шаг. Камни были выше, чем казались. Он вскарабкался на первый, потом на второй. Мох цеплялся за когти, влажный камень скользил под лапами. Это было почти приятно: наконец-то хоть что-то сопротивлялось. Он поднялся на вершину гряды. И увидел поляну. Ту самую. Моховая кучка под ежевикой. Корень, где спал Пух. Ручей. Рваный Ус под папоротником. Место, где вчера лист посмел упасть ему на нос. Звездоцап замер. Потом медленно повернулся. За спиной была та же гряда камней. Он спустился обратно. Теперь — в другую сторону. Быстро. Зло. Не разбирая дороги. Через некоторое время снова вышел к камням. Вскарабкался. И снова увидел поляну. Внизу, у ручья, сидела Мягколапка. Она смотрела прямо на него. Не удивлённо. Не насмешливо. Просто смотрела. Звездоцап спрыгнул вниз так резко, что мох брызнул из-под лап. — Что ты сделала? — Доброе утро. — Что. Ты. Сделала? Мягколапка склонила голову. — Ты пытался уйти? — Я ушёл. — Нет. — Лес меня вернул. — Да. Он шагнул к ней. — Значит, это тюрьма. — Нет. — Если уйти нельзя — это тюрьма! Пух приподнял голову на своём корне. — Кто кричит? Рваный Ус сонно буркнул: — Новый обнаружил географию. — Спи! — рявкнул Звездоцап. Пух сел. — Ты уходил? — Не твоё дело. — А вернулся. — Не по своей воле. — А-а. Пух задумался. — Лес, наверное, решил, что ты ещё не позавтракал. Звездоцап зажмурился. Он не мог убить котёнка. Он не мог ударить Мягколапку. Он не мог уйти. Прекрасно. — Почему? — спросил он, с трудом удерживая голос. — Почему он меня не выпускает? Мягколапка встала. — Потому что ты не уходишь. Ты убегаешь. — Разницы нет. — Есть. — Для слабых. — Для потерянных. Он оскалился. Мягколапка не отступила. — Уйти можно, когда ты знаешь, куда. Убежать можно только от чего-то. — Я ни от чего не бегу. — Тогда зачем так злишься, что всё ещё здесь? Звездоцап не ответил. Не потому, что она была права. Потому что вопрос был плохо поставлен. Нечестный. Как ловушка. Мягколапка подошла к краю ручья. — В Лесу, где никто не исчезает, нельзя выйти через страх. Он всё время приводит обратно к тому месту, где тебя ждут. — Меня никто не ждёт. Пух поднял лапу. — Я ждал. Звездоцап резко повернулся к нему. — Молчи. Пух опустил лапу. — Хорошо. Он действительно замолчал. И почему-то это оказалось хуже, чем его обычная болтовня.

***

Завтрак был унизительным. Не потому, что дичь снова пришла только после того, как Звездоцап признал голод. Это тоже. Но хуже было то, что Пух оставил ему половину своей мыши. Положил рядом и гордо сказал: — Это тебе. Звездоцап посмотрел на добычу. Потом на котёнка. — Зачем? — Ты злой, когда голодный. — Я всегда злой. — Тогда, может, ты всегда голодный? Рваный Ус закашлялся так резко, что один котёнок свалился с его спины. Мягколапка отвернулась к ручью. Тихохвост с ветки сказал: — Интересная гипотеза. Звездоцап медленно выпустил когти. Земля под лапой мягко приняла их и так же мягко напомнила: не надо. Он втянул когти обратно. — Я не ем подачки. Пух нахмурился. — Это не подачка. Это половина. — Мне не нужна твоя половина. — Тогда ты можешь дать мне свою потом. — Я ничего тебе не дам. Пух подумал. — Тогда я дам тебе просто так. Звездоцап почувствовал раздражение, к которому примешивалось что-то ещё. Что-то старое. Ненужное. Опасное. Когда тебе дают просто так, потом невозможно понять, чего от тебя хотят. Значит, хотят много. Всегда хотят. Верность. Послушание. Слабость. Долг. Открытое горло. Он толкнул половину мыши обратно. — Забери. Пух не взял. — Ты можешь не есть. Но пусть лежит. — Зачем? — Чтобы ты знал, что она есть. Звездоцап застыл. Эта фраза почему-то ударила сильнее, чем должна была. Чтобы ты знал, что она есть. Еда. Место. Кто-то рядом. Возможность не вырывать зубами всё, что тебе нужно. Он отвернулся. — Глупость. Но мышь осталась лежать рядом. И весь день он чувствовал её запах.

***

После полудня Мягколапка привела его к ручью. Не приказала. Не попросила. Просто сказала: — Пойдём. И Звездоцап пошёл, потому что ему нужно было доказать, что он не подчиняется, а наблюдает. У ручья росли камыши. Вода здесь была глубже, темнее, с золотыми бликами на поверхности. Она текла тихо, но в её тишине было что-то настойчивое. Мягколапка села у берега. — Смотри. — На что? — На воду. — Я уже смотрел. — Нет. Ты бил по ней лапой. Он зарычал, но всё-таки посмотрел. Сначала вода показала его отражение. Большой тёмный кот. Шрамы. Глаза. Пасть, привыкшая командовать. Потом отражение дрогнуло. И стало другим. Он увидел лес. Не этот. Тёмный. Сырой. Густой. Там не было мягкого света. Там ветви цеплялись за шерсть, как когти. Там воздух был пропитан страхом так плотно, что им можно было насытиться. Сумрачный лес. Звездоцап напрягся. — Зачем ты это показываешь? Мягколапка ничего не ответила. Вода изменилась. Он увидел себя. Не здесь. Там. Молодого. Сильного. Уже злого, но ещё не такого тяжёлого. С глазами, в которых горело желание быть больше, чем ему позволили. Рядом мелькали коты. Имена поднимались в памяти, как запах крови после дождя. Отец. Сестра. Ученики. Враги. Те, кого он использовал. Те, кого предал. Те, кто смотрел на него с ужасом. Вода не обвиняла. Вот что было невыносимо. Она просто показывала. Звездоцап ударил по ручью. На этот раз вода не разлетелась. Лапа прошла вглубь, и холод сомкнулся вокруг неё. Он выдернул лапу. — Хватит. — Ты хотел уйти, — сказала Мягколапка. — Чтобы выйти, надо понять, что ты несёшь с собой. — Я ничего не несу. — Несёшь. — Я оставил всё там. — Нет. Вода снова дрогнула. Теперь в ней была не битва. Не кровь. Не власть. Маленький тёмный котёнок сидел у входа в детскую. Никто не лежал рядом. Никто не вылизывал ему уши. Никто не говорил, что он хороший просто потому, что проснулся. Котёнок смотрел на взрослых. Ждал. Потом отвернулся. Слишком рано. Слишком резко. Так, как отворачиваются те, кто решил: если не дадут тепла, значит, надо стать тем, у кого тепло не просят. Звездоцап перестал дышать. Мир сузился до этого изображения. — Убери. Мягколапка тихо сказала: — Это тоже ты. — Нет. — Да. — Нет! Он ударил по воде обеими лапами. Ручей взметнулся. Но образ не исчез сразу. Котёнок в воде поднял голову. Посмотрел прямо на него. И Звездоцап вдруг понял самое страшное: тот котёнок не боялся его. Он ждал от него чего-то. Не прощения. Не объяснения. Может быть, просто чтобы его увидели. Звездоцап отшатнулся. — Я не он. — Уже нет, — сказала Мягколапка. — Но когда-то был. — Он слабый. — Он маленький. — Это одно и то же. — Нет. За спиной что-то тихо шуршало. Звездоцап обернулся. Пух сидел в траве. Он не должен был быть здесь. Он должен был играть в листья, спать, задавать свои глупые вопросы кому-нибудь другому. Но он сидел. И смотрел не на воду. На Звездоцапа. — Уходи, — сказал Звездоцап. Пух прижал уши. Но не ушёл. — Я сказал, уходи! Пух вздрогнул. Мягколапка шагнула было вперёд, но остановилась. Звездоцап видел, как у котёнка дрожат усы. Вот. Наконец. Страх. Знакомый. Понятный. Управляемый. Только почему-то в груди стало не лучше. А хуже. Пух тихо сказал: — Я не хотел смотреть. Я просто… ты долго не возвращался. — Я не нуждаюсь в слежке. — Я не следил. — Тогда что делал? Пух сглотнул. — Волновался. Звездоцап замер. Это слово было ещё хуже, чем “ждал”. — Не смей. Пух моргнул. — Что? — Не смей волноваться обо мне. — Почему? Звездоцап шагнул к нему. Котёнок попятился, но не убежал. — Потому что это глупо. — Может быть. — Потому что я не просил. — Я знаю. — Потому что я не твой… Он запнулся. Не зная, какое слово собирался сказать. Не твой кто? Не твой воин. Не твой отец. Не твой друг. Не твой тёплый бок на ночь. Пух смотрел на него с испугом и упрямством. — Всё равно, — сказал он. Звездоцап развернулся и пошёл прочь. На этот раз Лес не мешал. Он сам не знал, куда идёт.

***

Он остановился далеко от поляны. Настолько далеко, что не слышал ручья. Место было другое: низкие кусты, мох, корни, небольшая впадина под старой берёзой. Тихо. Пусто. Хорошо. Наконец-то пусто. Звездоцап лёг под берёзой и закрыл глаза. Перед ним всё равно стоял котёнок из воды. Не Пух. Другой. Он сам. Маленький. Ожидающий. Отвратительно слабый. Звездоцап сжал зубы. — Исчезни. Образ не исчез. — Ты умер, — прошипел он ему в темноте. — Тебя нет. И тогда, будто из самой земли, донёсся спокойный голос Мягколапки: — Поэтому ты здесь. Он открыл глаза. Старая кошка сидела у входа во впадину. — Ты следишь за мной? — Да. — Почему? — Потому что ты сейчас можешь сделать себе больно. Звездоцап рассмеялся. Глухо. — Здесь же нельзя ранить. — Других — если они не хотят драться. Себя можно мучить сколько угодно. Лес не сразу умеет останавливать это. Он отвернулся. — Уходи. — Нет. — Я приказываю. — Здесь плохо растут приказы, помнишь? Звездоцап закрыл глаза. — Что ты хочешь? — Сидеть рядом. — Зачем? — Чтобы ты не был один, пока ненавидишь себя. Он резко поднял голову. — Я себя не ненавижу. Мягколапка не спорила. Это было в ней самым невыносимым. Она просто легла неподалёку, оставив между ними расстояние. Не слишком близко. Не слишком далеко. Звездоцап смотрел на неё. — Я сделал всё, что сделал, потому что был сильнее. — Иногда. — Потому что другие были слабы. — Иногда. — Потому что мир так устроен. — Тот мир — да. — А этот? Мягколапка положила голову на лапы. — Этот устроен для тех, кто устал быть устроенным только болью. Он долго молчал. Потом спросил очень тихо: — И что, все тут становятся мягкими? — Нет. — Тогда что? — Настоящими. Звездоцап фыркнул. — Я настоящий. — Частично. Он хотел зарычать. Но устал. Странная усталость навалилась на него — не телесная, а такая, будто он всю жизнь держал на загривке огромный камень и только сейчас понял, что его можно положить. Но не знал как. — Тот котёнок, — сказал он. Мягколапка молчала. — В воде. — Да. — Он не важен. — Хорошо. — Не говори “хорошо” таким голосом. — Каким? — Как будто ты ждёшь, что я сам пойму. — А ты? Звездоцап отвернулся. Перед ним лежал мох. Мягкий. Чистый. Ненавистный. — Если он важен, — сказал он с трудом, — значит, всё началось раньше. Значит, я не сам стал тем, кем стал. — Да. В груди что-то дрогнуло. Почти облегчение. Но Мягколапка продолжила: — Но это не значит, что ты не выбирал потом. Облегчение исчезло. Звездоцап закрыл глаза. — Жестоко. — Да. — Ты слишком мягко говоришь жестокие вещи. — Иначе ты бы не услышал. Он хотел ответить. Не смог. Где-то вдалеке Пух, наверное, снова задавал вопросы. Может быть, Рваный Ус рассказывал очередную глупую историю. Может быть, Тихохвост висел на ветке и делал вид, что не наблюдает за всем сразу. А здесь, под берёзой, Звездоцап впервые лежал рядом с кем-то, кто не боялся его тьмы и не пытался её погладить. Просто видел. И оставался.

***

Пух пришёл ближе к вечеру. Звездоцап услышал его шаги заранее. Маленькие. Нерешительные. Он не поднял головы. Мягколапка тоже. Пух остановился у кустов. — Можно? Звездоцап молчал. Пух переминался с лапы на лапу. — Я не буду близко. Молчание. — И вопросы задавать не буду. Мягколапка тихо сказала: — Это, конечно, вряд ли. Пух вздохнул. — Постараюсь. Звездоцап открыл один глаз. Котёнок держал в зубах половину мыши. Ту самую. Утреннюю. Она уже остыла. Пух положил её на землю. — Ты не съел. — Я сказал, мне не надо. — Я знаю. — Тогда зачем принёс? Пух сел. Хвост обвил лапы. — Чтобы ты знал, что она всё ещё есть. Звездоцап посмотрел на мышь. Потом на Пуха. Котёнок был напуган. Не так, как враги. Не так, как жертвы. Он боялся, что его прогонят. И всё равно пришёл. — Ты глупый, — сказал Звездоцап. Пух кивнул. — Немножко. — Очень. — Ладно. Звездоцап долго молчал. Потом спросил: — Почему ты не убежал у ручья? Пух опустил глаза. — Хотел. — Но не убежал. — У тебя был такой голос… — Какой? Пух нахмурился, подбирая слова. — Как будто ты рычал на меня, а больно было тебе. Звездоцап окаменел. Мягколапка не двигалась. Лес вокруг тоже будто замер. Пух быстро добавил: — Я не хотел смотреть в воду. Правда. Просто… я подумал, если тебе страшно, то одному хуже. — Мне не страшно. Пух кивнул. Слишком быстро. — Хорошо. Звездоцап смотрел на него. Потом на мышь. Потом снова на него. — Я не знаю, что делать, когда кто-то приносит мне еду. Пух осторожно поднял уши. — Можно съесть. — Я не об этом. — А. Котёнок задумался. Очень серьёзно. — Можно сказать “спасибо”. Но если пока не получается, можно просто не шипеть. Звездоцап моргнул. Мягколапка отвернулась. Плечи у неё подозрительно дрогнули. — Ты смеёшься? — спросил Звездоцап. — Нет, — сказала Мягколапка. — Я глубоко уважаю педагогический метод Пуха. Пух расправил грудку. — Я педагогический. Звездоцап смотрел на них обоих. Это было нелепо. Невозможно. Он, Звездоцап, сидит под берёзой с котёнком, который учит его принимать мышь, и старой кошкой, которая не скрывает, что ей смешно. Он должен был разозлиться. Но устал. И мышь пахла едой. И Пух всё ещё сидел на расстоянии, потому что утром сказал, что будет уважать. Это почему-то решило. Звездоцап наклонился и взял мышь. Не сказал ничего. Но не зашипел. Пух просиял так, будто это было величайшее событие Леса. — Видишь? Получилось! — Что получилось? — Почти спасибо. Звездоцап проглотил кусок. — Это было не спасибо. — Почти. — Нет. — Чуть-чуть. — Нет. — Крошечное спасибо без слов. — Пух. — Да? — Замолчи. Пух улыбнулся. — Хорошо. Он замолчал. На целых три удара сердца. Потом спросил: — А можно я потом покажу тебе игру с шишкой? Звездоцап закрыл глаза. — Нет. — Завтра? — Нет. — Когда-нибудь? Он хотел сказать “никогда”. Но почему-то вспомнил лист. Как тот упал на нос. Как Пух смеялся. Как он сам подкинул его чуть точнее. Как ночью придвинул его ближе к котёнку. — Посмотрим, — сказал Звездоцап. Пух ахнул. — Это значит да? — Это значит “посмотрим”. — Мягколапка, он сказал “посмотрим”! — Я слышала. — Это почти да! — Это очень осторожное “может быть”, — сказала Мягколапка. Звездоцап доел мышь. Тепло вернулось в тело. На этот раз он не стал его ненавидеть сразу. Пух лёг неподалёку. Не прижимаясь. Мягколапка осталась с другой стороны. И Звездоцап вдруг понял, что впадина под берёзой больше не пустая. Это должно было раздражать. Раздражало. Но не только. Вечер опустился медленно, мягко, как чья-то большая серая лапа. Пух зевнул. — Звездоцап? — Что? — Если ты когда-нибудь захочешь, я могу научить тебя мурлыкать. — Не захочу. — Хорошо. Пауза. — Но если захочешь — я умею почти. — Ты звучишь как больная оса. Пух сонно улыбнулся. — Зато тёплая. Звездоцап отвернулся. Мягколапка закрыла глаза. А в груди у него снова дрогнул тот странный звук. Тише, чем раньше. Не пытаясь вырваться. Просто проверяя, есть ли внутри место. Звездоцап не позволил ему стать мурлыканьем. Но впервые не раздавил до конца. Он только лежал между старой кошкой и котёнком, с остатком тепла от принятой еды в животе, и смотрел, как над Лесом, где никто не исчезает, загораются первые звёзды. Звёзды не были его племенем. Не судили. Не звали. Просто светили. И этого почему-то оказалось достаточно, чтобы не уходить этой ночью.