Глава 3. Заключительная.

Прошел месяц. И если в первые дни обмен телами казался катастрофой, то теперь он превратился в какую-то извращенную форму повседневности, к которой они оба неожиданно привыкли. Это было самым тревожным. Гермиона уже автоматически отвечала на имя Драко, не вздрагивала, видя в зеркале чужое лицо, и научилась различать, какой из костюмов Малфой считает «приемлемым для переговоров», а какой — «оскорблением хорошего вкуса». Драко, к своему ужасу, начал ориентироваться в Министерстве лучше половины сотрудников отдела законодательства. Более того, однажды он поймал себя на том, что исправляет ошибку в отчете прежде, чем успевает возмутиться самому факту существования отчета. Это был низший этап морального падения. — Ты слишком хорошо адаптировался, — заметила Гермиона однажды вечером, когда они сидели в кабинете Малфоя среди очередных книг и заметок невыразимцев. Драко поднял взгляд от документов. — Я выживаю. — Ты спорил с международной комиссией три часа. — Потому что они идиоты. — Ты использовал фразу «согласно пункту четвертому обновленного кодекса». Он поморщился так, будто ему напомнили о тяжелом преступлении. — Не напоминай мне об этом. За окном шел дождь. Тяжелый. Медленный. Он стучал по высоким окнам Малфой-мэнора с таким постоянством, что в какой-то момент начал сливаться с тиканьем часов и шелестом страниц. На столе лежали десятки записей: - древние ритуалы; - исследования артефактов; - схемы магических связей. И все это не давало никакого результата. Гермиона устало потерла переносицу. — Они опять ничего не нашли. — Я заметил. — Малфой… Он поднял голову. Она впервые за весь месяц выглядела по-настоящему уставшей. Не раздраженной. Не злой. Просто вымотанной. Драко несколько секунд молчал, а потом неожиданно спокойно сказал: — Иди сюда. Гермиона нахмурилась. — Что? — Ты уже час сидишь в одной позе и смотришь на бумаги так, будто хочешь их проклясть. — Это рабочий процесс. — Это нервный срыв с элементами бюрократии. Она фыркнула, но все же пересела с кресла на диван напротив. В комнате пахло дождем, кофе и огневиски, которое Блейз оставил у них еще три дня назад с фразой: «На случай, если захотите окончательно потерять надежду красиво». Блейз вообще в последние недели вел себя так, будто обмен телами был лучшим сериалом в его жизни. Пэнси поддерживала его энтузиазм. Тео — наоборот, выглядел человеком, который просто смирился с тем, что мир окончательно сошел с ума. Гермиона взяла бокал и сделала глоток. — Я больше не могу слушать слово «теоретически», — пробормотала она. — Если еще один невыразимец скажет «теоретически возможно», я начну кидаться книгами. — Ты не кидаешься книгами. — Это потому что они дорогие. Драко тихо усмехнулся. И Гермиона вдруг замерла. Потому что за этот месяц она впервые научилась различать его настоящий смех. Не тот саркастичный короткий смешок, которым он обычно прикрывался. А нормальный. Теплый. Это открытие оказалось неожиданно личным. Она отвела взгляд к окну. — Знаешь, что странно? — тихо сказала Гермиона. — Мм? — Я всегда думала, что ты ужасно самовлюбленный. — Это неправда. Она выразительно посмотрела на него. — Хорошо. Частично правда. Гермиона улыбнулась уголком губ. — Но теперь я понимаю, что ты просто… один. Драко несколько секунд молчал. За окном сверкнула молния. — Это звучало менее оскорбительно в твоей голове? — Я не пытаюсь тебя оскорбить. — Это настораживает еще сильнее. Она покрутила бокал в руках. — Я серьезно. У тебя огромный дом, успешная компания, деньги, связи… и при этом ты возвращаешься сюда один каждый вечер. Драко отвел взгляд. Раньше подобные разговоры он бы оборвал сразу. Шуткой. Сарказмом. Раздражением. Но сейчас перед ним сидела Гермиона, которая прожила его жизнью целый месяц и видела слишком многое, чтобы продолжать делать вид, будто все идеально. — А ты? — спокойно спросил он. — Ты когда в последний раз отдыхала? Она открыла рот, собираясь ответить, но замолчала. Потому что не помнила. Драко тихо хмыкнул. — Вот именно. В комнате снова стало тихо. Дождь продолжал стучать по окнам. Гермиона чувствовала странную усталость, которая уже давно перестала быть связана только с обменом телами. За этот месяц они слишком много узнали друг о друге. Больше, чем должны были. Она знала: - как Драко пьет кофе; - как морщится, когда устает; - как бессознательно поправляет манжеты, когда нервничает; - что он почти никогда не спит больше пяти часов. А он знал: - что Гермиона пропускает обеды; - что она читает рабочие документы перед сном; - что иногда у нее дрожат руки от переутомления, хотя она делает вид, будто все нормально. Это пугало сильнее самого артефакта. Потому что близость появилась слишком незаметно. — Нам стоит напиться, — внезапно сказал Драко. Гермиона удивленно посмотрела на него. — Это твое решение проблемы? — Нет. Это решение моего желания перестать слышать слово «артефакт». Она тихо рассмеялась. И почему-то не отказалась. Через час на столе стояли уже две бутылки вина из виноградников Блейза, а сам Блейз, узнав о происходящем, прислал сову с короткой запиской: «Если вы внезапно признаетесь друг другу в чувствах, я хочу знать подробности». Гермиона сожгла письмо прежде, чем Драко успел его дочитать. — Трусиха, — заметил он. — Я защищаю психику человечества. Они сидели прямо на полу возле дивана, потому что в какой-то момент это показалось удобнее. Алкоголь медленно растапливал усталость последних недель, делая разговор легче и тише. Гермиона повернула голову к Драко. — Почему ты так и не женился? Он усмехнулся. — Очень прямолинейный вопрос. — Я пьяная. — Пока еще нет. Она прищурилась. — Не уходи от ответа. Драко сделал медленный глоток вина. — Не знаю. — Ложь. Он посмотрел на нее долгим взглядом. Потом неожиданно спокойно сказал: — Потому что ни одна женщина мне не нравилась достаточно сильно. Гермиона почувствовала странное напряжение в груди. — А в школе? — Что в школе? — Тебе кто-нибудь нравился? Драко тихо усмехнулся. — Это сейчас похоже на допрос. — Просто ответь. Он смотрел на бокал несколько секунд, будто решая, стоит ли вообще продолжать этот разговор. А потом сказал: — Да. — И кто? Драко поднял взгляд. И Гермиона вдруг поняла ответ раньше, чем он прозвучал. — О нет, — тихо произнесла она. Он усмехнулся почти безрадостно. — Да, именно так. Повисла тишина. Гермиона смотрела на него и впервые за все время не находила ни одной шутки. Потому что он не выглядел человеком, который пытается произвести впечатление. Он выглядел человеком, который слишком долго носил это в себе. — Ты называл меня грязнокровкой, — тихо сказала она. Драко прикрыл глаза. — Я знаю. — Ты ненавидел меня. — Нет, Грейнджер. Я ненавидел себя рядом с тобой. Она замерла. Он говорил спокойно, без театральности, без попытки вызвать жалость, и именно поэтому слова прозвучали так тяжело. — Ты была всем, что мне запрещали уважать. Умная. Талантливая. Лучше меня почти во всем. А я тогда был слишком трусливым, чтобы признать даже самому себе, почему меня это так задевает. Гермиона почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Потому что за этот месяц она действительно увидела его другим. Не школьного Драко Малфоя. Не бывшего Пожирателя. Не человека, которого привыкла считать высокомерным идиотом. А мужчину, который пытался построить себя заново после войны и годами жил с последствиями собственных ошибок. Драко тихо усмехнулся. — Вот и момент, когда тебе становится неловко находиться со мной в одной комнате. — Нет. Он поднял бровь. — Нет? Гермиона медленно покачала головой. — Нет. Она не знала, кто из них двинулся первым. Может быть, оба одновременно. Поцелуй получился тихим и немного неуверенным, словно они оба до конца не понимали, зачем это делают. Именно поэтому он оказался таким настоящим. Без страсти. Без драматизма. Только усталость, тепло вина и месяц чужой жизни, прожитой слишко близко. Когда они отстранились, Драко тихо выдохнул: — Это очень плохая идея. — Определенно. — Тогда почему мне не хочется останавливаться? Гермиона посмотрела на него несколько секунд. А потом честно ответила: — Потому что мне тоже. Утро началось с того, что кто-то настойчиво колотил в дверь Малфой-мэнора. Гермиона застонала и спрятала лицо в подушку. — Сделай вид, что нас нет дома, — пробормотала она. — Это мой дом, Грейнджер. Было бы странно, если бы меня здесь не было. Стук повторился громче. Потом раздался голос Блейза: — Я знаю, что вы живы! Тео поставил пятьдесят галлеонов на то, что после совместного распития вина вы либо убьете друг друга, либо поцелуетесь, и мне нужны результаты! Гермиона резко открыла глаза. Потом замерла. Потому что голос Драко прозвучал… нормально. Низко. По-малфоевски лениво. Мужским. Она медленно подняла голову. Напротив, на диване, лежал Драко Малфой. В своем теле. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом одновременно вскочили. — О. — Мерлин. Гермиона уставилась на собственные руки. Свои. Нормальные. Женские. Драко провел ладонью по лицу и вдруг тихо рассмеялся. — Мы вернулись. Стук в дверь стал еще настойчивее. — Если вы там умерли от чувств, то предупреждаю: я все равно войду! Драко прикрыл глаза. — Я убью Зебини. — Нет, — неожиданно для самой себя рассмеялась Гермиона. — Пожалуйста, не надо. Это слишком смешно. Драко посмотрел на нее и тоже усмехнулся. И вот это оказалось страннее всего. Потому что теперь перед ней снова был настоящий Малфой — высокий, светловолосый, с привычной ленивой манерой держаться, — но ощущался он уже совершенно иначе. За дверью послышался второй голос: — Блейз, отойди от двери. — Тео, не мешай искусству. — Это не искусство. — Это журналистское расследование. Драко подошел к двери и резко распахнул ее. Блейз, уже занесший руку для очередного стука, едва не ввалился внутрь. — О! — радостно произнес он. — Выглядите подозрительно живыми. Тео перевел взгляд с Драко на Гермиону. Потом нахмурился. Потом снова посмотрел. — Подождите. Блейз замолчал. Что само по себе было редчайшим событием. — О нет, — медленно произнес он. — Вы вернулись обратно. — Поразительная наблюдательность, — сухо сказал Драко. Блейз выглядел так, будто ему сообщили о закрытии любимого театра. — Но… но это был лучший месяц в моей жизни. — Для нас — нет, — заметила Гермиона. — Зато для меня да. Как говорят русские: не было бы счастья, да Малфой в Грейнджер залез. Тео тяжело потер переносицу. — Я даже не хочу знать, откуда ты это берешь. — Из сердца. — Из ада, — поправил Драко. Блейз вошел в гостиную и драматично оглядел помещение. — Так. Мне нужны подробности. — Нет, — одновременно ответили Драко и Гермиона. Он прищурился. — Вы опять говорите синхронно. Это тревожно. Тео сел в кресло с видом человека, который заранее устал. — Как это вообще произошло? Гермиона пожала плечами. — Мы просто проснулись в своих телах. — После чего? — подозрительно уточнил Блейз. Повисла пауза. Очень короткая. Но для Блейза достаточная. Его глаза медленно расширились. Потом он схватился за сердце. — О Боже. — Зебини… — ВЫ ПОЦЕЛОВАЛИСЬ. — Тише ты! — Я ЗНАЛ. Тео обреченно уронил голову на спинку кресла. — Почему я вообще продолжаю с вами общаться… Блейз уже ходил по гостиной кругами, как человек, получивший лучшее подтверждение собственной правоты. — Как говорят русские: кто старое помянет, тому глаз вон, а кто поцелуй Малфоя пропустит — тот я. — Это не поговорка, — автоматически сказал Драко. — Но ситуация историческая. Гермиона закрыла лицо руками. — Я ненавижу вас всех. — Нет, Грейнджер, — торжественно произнес Блейз, — ты ненавидишь то, что я оказался прав. Драко сел обратно на диван и устало посмотрел на друга. — Ты ведешь себя так, будто это твоя личная победа. — Разумеется. Я наблюдал развитие вашего эмоционального кризиса целый месяц. Я вложился в это морально. — Ты делал ставки с Пэнси. — И финансово тоже. Тео кивнул. — Пэнси выиграла сто галлеонов, потому что предположила, что первым признается Малфой. Гермиона медленно повернула голову к Драко. — Все вокруг знали? — Видимо, да, — мрачно ответил он. Блейз сел напротив них и внезапно посмотрел уже гораздо внимательнее. Без привычной театральности. — Ладно. А теперь серьезно. — Это прозвучало настолько неожиданно, что даже Тео поднял брови. Блейз перевел взгляд с Гермионы на Драко. — Вы в порядке? Вопрос повис в комнате неожиданно спокойно. Гермиона первой отвела взгляд. Потому что ответ был сложнее, чем хотелось бы. Они вернулись обратно. Все снова стало нормальным. Правильным. Она снова была Гермионой Уизли. Заместителем главы отдела. Женой Рона. Человеком со своей жизнью. А Драко снова стал Драко Малфоем. Владельцем компании. Человеком, который пил слишком много кофе и жил один в огромном доме. Все вернулось на места. И почему-то от этого было немного грустно. Драко тихо усмехнулся. — Блейз, ты сейчас испортил собственный образ. — Иногда я глубокий человек. — Это пугает сильнее обмена телами, — заметил Тео. Блейз возмущенно посмотрел на него. — Между прочим, я всегда был эмоционально развит. — Ты вчера пытался научить домовика итальянским ругательствам. — Культурный обмен. Гермиона невольно рассмеялась. И Драко поймал себя на том, что смотрит именно на это: на ее улыбку; на то, как она наконец выглядит расслабленной; на знакомый смех, который теперь почему-то ощущался иначе. Наверное, Блейз был прав. Месяц действительно что-то изменил. Через неделю Министерство официально закрыло дело артефакта. Невыразимцы так и не смогли объяснить, почему обмен произошел и почему закончился именно после той ночи. Блейз назвал это «силой драматургии». Тео — «наконец-то завершившимся коллективным безумием». Пэнси просто потребовала подробности и страшно оскорбилась, когда не получила их. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Гермиона снова работала допоздна. Рон продолжал любить ее так же искренне и шумно, как всегда. Джинни готовилась к рождению ребенка. Гарри жаловался на бумажную работу в Аврорате. А Драко занимался компанией, спорил с инвесторами и делал вид, что его совершенно устраивает одиночество. Они почти не виделись. Наверное, так было правильно. Но однажды вечером на очередном министерском приеме Гермиона заметила Малфоя у окна с бокалом в руке. Он тоже ее увидел. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга через шумный зал. А потом Драко слегка кивнул. — Грейнджер. Раньше в его голосе это звучало как насмешка. Или вызов. Теперь — нет. Гермиона невольно улыбнулась. — Малфой. Он чуть заметно усмехнулся. И этого оказалось достаточно. Конец.