Арка 1. Притворство. Глава 1. Больной ребенок.

Тишина стоила дорого. Не в деньгах — в мигренях. Каждый звук отзывался пульсацией в висках, разливался тяжёлой волной от затылка к глазам. Поэтому Харуко Харуно научился делать так, чтобы вокруг него было тихо. Даже если для этого приходилось притворяться полным идиотом. Сейчас, сидя на больничной скамье и дожевывая очередной кусок торта, он подмечает уже шестую черную точку перед глазами. По одной на каждый визг Сакуры за дверью. Девочка орала так, будто ей только что объявили о победе в мировой войне. Хотя объявили всего лишь, что чакры достаточно для Академии. Рядом всхлипывала мать. Отец привычно молчал. Харуко слизнул крем с губы. Сладкий привкус почти перебивал горечь головной боли. — И долго ты собираешься молчать? Голос главы клана Нара прозвучал слева. Харуко даже не повернул головы — он знал, что Шикаку здесь. Знал с той секунды, как тот сел на скамью. Знал по запаху саке, слишком свежему для настоящего похмелья, о котором он затирал его отцу. Знал по слишком расслабленной позе для человека, который якобы сбежал от разъяренной жены. «Ну что за театр,» — подумал Харуко. Он промолчал. Поднял палочки, подцепил последний кусок бисквита, отправил в рот. Шикаку не торопил. Только усмехнулся и откинулся на спинку скамьи. — Могу и подождать, — сказал он негромко. — У меня целый день. Харуко наконец повернул голову. Встретился с чёрными глазами Нара. Взгляд коснулся напряженной линии плеч. Харуно позволил маске чуть-чуть сползти. — Посмотрим, — сказал он. Тихий хриплый голос прозвучал в пустом коридоре как выстрел. Глупый, рассеянный взгляд исчез. Будто кто-то сдёрнул занавес. Зелёные глаза смотрели устало, остро, с лёгким раздражением и осознанием. Осознанием слов. Осознанием того где он. Осознанием с кем он. Шикаку не дрогнул. Только чуть прищурился. — А говорили, ты не разговариваешь. — Не говорили, — Харуко опустил палочки на тарелку. Звякнула керамика. В ушах зазвенело. — Диагноз поставили другой. «Умственно отсталый». — И что, — Шикаку наклонил голову, — ошибка? Харуко посмотрел на него. На секунду — дольше, чем нужно. — А вы как думаете? — Я думаю, — глава клана Нара говорил медленно, будто размышлял вслух, — что ребёнок, который двенадцать лет притворяется немым, не тратит первые слова на пустые вопросы. — Умно. Тогда я не притворялся. Шикаку пропустил последнюю фразу, которая хоть и была сказана серьезным тоном, явна была саркастической. — Я Нара. Это наша семейная черта. — Вы уже всё поняли, — Харуко снова отвернулся к стене, — Зачем спрашиваете? Шикаку помолчал. — Хочу услышать от тебя. «Не сегодня. Не так дёшево.» — подумал Харуко. Он не ответил. Закрыл глаза. Головная боль пульсировала в такт сердцу. Тишина затягивалась. Шикаку не наседал — Нара умели ждать. За дверью наконец стихла Сакура. Слышались приглушённые голоса: врач что-то объяснял родителям. — Хокаге, — вдруг сказал Харуко, не открывая глаз. — Он тоже смотрит? Шикаку замер. Всего на долю секунды — но Харуко почувствовал эту секундную заминку. — Что ты имеешь в виду? Харуко открыл глаза и посмотрел прямо в потолок. — Техника Телескопа значит. Он же не просто так вас прислал. Шикаку ели заметно дрогнул. — Не дёргайтесь, Нара-сан, — сказал он спокойно. — Я не угрожаю. Просто не люблю, когда за мной подглядывают. В коридоре было тихо. Очень тихо. Шикаку медленно выдохнул. — Ты опасный ребёнок, Харуно. — Я больной ребёнок, — поправил Харуко. — Согласно документам. И я очень хочу, чтобы так и осталось. Он наконец повернулся к главе клана. Посмотрел прямо в глаза. — Тогда зачем ты сейчас говоришь? — Шикаку прищурился. — Зачем раскрылся? Харуко помолчал. Взял тарелку. Встал. — Может быть, — сказал он, направляясь к мусорному баку, — я просто устал притворяться. — Не верю. — Ваше право. Харуко остановился. Через плече, не оборачиваясь, добавил: — Но если Хокаге захочет поговорить — я согласен. При одном условии. — Каком? — Разговор будет без свидетелей. И без техник слежения. Иначе я снова стану немым. Навсегда. Тарелка звякнула о дно бака, но не разбилась. Крепкая. Харуко не обернулся. Просто пошёл обратно к скамье, сел, сложил руки на коленях и снова надел маску. Мама опять будет кричать что он разбил нормальную тарелку, которую надо было просто помыть. Глаза потухли. Лицо расслабилось. Дурачок вернулся. За дверью завозились — семья собиралась выходить. Шикаку смотрел на него долгих пять секунд. Потом тихо, так чтобы никто больше не услышал: — Передам. *** Неделю назад. Парк. На самом деле Шикаку не планировал играть в сёги. Он планировал поспать часок на лавочке, пока Ёсино разбирается с продуктами на рынке, а Шикамару — этот вечно ноющий гений — в сотый раз объясняет, почему с ним никто не хочет дружить. — …а он говорит: «Ты слишком умный, с тобой неинтересно». И ушёл. — Шикамару сидел напротив, поджав губы, и смотрел на доску с сёги так, будто хотел прожечь в ней дыру. — Отец, ты слушаешь? — Ага, — солгал Шикаку, не открывая глаз. — И что мне делать? — Ничего. Люди — дураки. Привыкнешь. Шикамару фыркнул. Повертел в руках фигуру «золота». Поставил обратно. — Ты мог бы дать нормальный совет. — Я дал нормальный совет. Тебе он просто не нравится. Шикаку всё-таки приоткрыл один глаз, чтобы убедиться, что сын не собирается устраивать сцену. Шикамару лишь тяжело вздохнул и вернулся к партии, которую разыгрывал сам с собой. Рядом, на соседней скамейке, кто-то сидел. Шикаку заметил его не сразу — парень сидел очень тихо. Почти сливался со скамейкой. Розовые лохматые волосы, зелёные глаза, смотрящие в никуда. Тапочки с утятами. В руках — наполовину съеденный онигири. «А,» — вспомнил Шикаку. — «Сын того розового мужика. Из гражданских. Дурачок, который не говорит.» Он видел его пару раз в больнице. Парень всегда сидел в углу и смотрел в одну точку. Родители водили его по врачам — поговаривали, что лечат голову. «Надо же,» — лениво подумал он. — «Иногда выходит из больницы.» Шикаку закрыл глаза. — Ход, — сказал Шикамару. — Делай. — Я тебя спрашиваю, какой ход сделать? — Ты умный, сам решай. Шикамару засопел, но послушался. На соседней скамейке хрустнул онигири. Парень жевал медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Шикаку краем уха слышал, как трещит рисовая бумага. Шикамару передвинул «серебро». Проиграл слона. — Отец, ну скажи хоть что-нибудь! — Не ори. Думай. Шикаку действительно не хотел вмешиваться. Пусть учится на ошибках. Но сон не шёл — мешали мысли о вчерашнем рапорте, о передвижениях на границе, о том, что Йосино снова устроит скандал из-за его возвращения после полуночи. Он открыл глаза, чтобы посмотреть на доску. И замер. Взгляд парня с розовыми волосами был направлен не в пустоту. Он смотрел на доску. Не отрываясь. Жеванье остановилось. Шикаку проследил за его взглядом. Серебро Шикамару стояло на самой опасной позиции — под ударом двух слонов и «золота». Король был открыт. Ещё один ход — и мат. Но если убрать «серебро» на клетку вперёд, то… Парень вдруг зашевелился. Потянулся к доске. Шикаку даже дёрнулся — неожиданно. Но парень не взял фигуру. Просто провёл пальцами по краю доски. Остановился. Убрал руку. И посмотрел на Шикаку. Пустыми глазами. Без выражения. Шикаку смотрел в ответ. В голове щёлкнуло что-то — охотничье, профессиональное. — Хочешь сыграть? — спросил он ровно. Парень не ответил. Конечно не ответил — он же не говорит. Но его взгляд на секунду сместился на доску. Потом снова на Шикаку. Парень присел почти бесшумно. Взял фигуру. Не «серебро». Золото. Шикаку внутренне напрягся. Золото стояло в глубине, его трогать было бессмысленно. Но парень переставил его на три клетки вперёд — туда, где оно перекрывало сразу две линии атаки и открывало дорогу… …дорогу слону. Нет. Не слону. Серебру. Парень подвинул и его — быстро, уверенно. «Серебро» встало на защиту короля. Золото — туда, где оно оказывалось под ударом. Жертва. — Эй! — Шикамару вскочил. — Не трогай чужие фигуры! Парень отдёрнул руку. Посмотрел на свои пальцы. Потом перевёл взгляд на Шикамару. Ничего не сказал. Не мог сказать. Но его плечи чуть приподнялись — извиняющееся движение. И глаза снова стали пустыми. Шикаку перевёл взгляд на доску. Если бы парень сделал этот ход намеренно… если бы он просчитал… сейчас позиция была не просто равной. Она была выигрышной. Серебро защищало короля. Золото жертвовалось, но забирало с собой вражеского слона. А следующий ход — и открывается линия для собственного слона. Мат в три хода. — Случайно, — вслух сказал Шикаку. Парень посмотрел на него. Кивнул. Шикаку почувствовал, как по спине пробежал холодок. Потому что этот кивок был слишком осознанным. Не тупое кивание дурачка. Не механическое движение. А именно — подтверждение. «Да, случайно. Так и было». — Эй, отец. — Шикамару тронул его за рукав. — Ты чего залип? — Ничего, — Шикаку встал. — Доигрывай сам. Мне нужно подумать. Он ушёл, не дожидаясь ответа. И всю дорогу до дома прокручивал в голове одну и ту же картинку. Тонкие бледные пальцы, переставляющие фигуры. Пустой взгляд, который на секунду стал слишком внимательным. И кивок — осознанный, точный, в ответ на слова, которые он не должен был понять. «Что, если?» — думал Шикаку. Что, если он слышит? Понимает? А если понимает — то почему врачи поставили «умственную отсталость»? «Врёт,» — пришла холодная мысль. — «Или врать заставили.» Шикаку решил проверить. Осторожно. Не напрямую. Через три дня он заметил, как Харуко читает свиток по фуиндзюцу на заднем дворе больницы. Один. В тишине. Глаза бегут по строкам слишком быстро для того, кто не умеет думать.