Глава 4: Знакомый взгляд

Майское солнце медленно выползало в самый зенит, превращая лесную поляну за городом в душный, неподвижный кокон. Воздух замер, сделался вязким, и только тяжелые ветки вековых дубов отбрасывали на траву глубокие, спасительные пятна тени. На большом клетчатом пледе, разложенном прямо посреди поляны, царил тот самый ленивый хаос, который всегда наступает в середине хорошего пикника. Повсюду валялись пустые пластиковые стаканчики, обрывки салфеток, испачканные красным томатным соусом, зеленые перья лука и большая эмалированная миска, на самом дне которой еще оставалось несколько сочных, но уже остывающих кусков шашлыка. Саня, развалившись прямо на мягкой траве и подложив под голову свернутую ветровку, лениво покусывал сухую соломинку. На его лице блуждала сытая, абсолютно довольная улыбка. В свои двадцать пять лет он редко позволял себе так расслабиться — работа частным детективом приучила его вечно быть на взводе, ждать звонков от клиентов, срываться на ночные засады или подолгу копаться в чужих семейных тайнах. Но сегодня, глядя на Назара и девчонок, он чувствовал себя по-настоящему дома, среди своих. — Не, Сонька, ты мне зубы не заговаривай, — Саня со смехом перекинул соломинку в другой угол рта и прищурился на сидящую рядом четырнадцатилетнюю девчонку. — Твой батя в твои годы физику вообще на коленке перед уроком списывал. Я лично ему тетрадку держал, пока он там формулы своими каракулями выводил. Так что твои девять баллов за контрольную — это для нашей компании практически уровень академика наук, гордиться надо! Соня, сидевшая по-турецки и обхватившая руками свои колени, звонко рассмеялась. Ее длинные темные волосы совсем растрепались, пара прядей прилипла к влажному от жары лбу, но она даже не думала их убирать. На девчонке была огромная, явно с отцовского плеча черная футболка, в которой она казалась совсем хрупкой и маленькой. Она обожала такие объемные вещи, в них было уютно. — Саня, ну не пали контору! — Соня в шутку толкнула его в плечо носком своего белого кроссовка. — Папа же теперь мне карманные деньги урежет до конца месяца, если узнает. Скажет: «Учись, мелкая, как дядя Саня учился, сдавай все на двенадцать!». А дядя Саня, между прочим, сам мне на прошлой неделе рассказывал, как со второго этажа школы через окно прыгал, когда его к директору вызывали! Было такое? — Было дело, — охотно согласился Саня, довольно зажмурившись от яркого солнца. — Но это исключительно ради тренировки оперативно-розыскных навыков, понимаешь? Чисто физическая подготовка будущего оперативника. Назар, ну подтверди же! Что ты там молчишь, как неродной? Назар, сидевший чуть в стороне на раскладном стульчике, коротко кивнул и выдавил из себя бледную, вымученную улыбку. Он держал стаканчик с остывшим чаем левой рукой, а правая по-прежнему покоилась глубоко в кармане его легкой куртки. Каждая секунда этого праздника давалась ему с огромным, нечеловеческим боем. Внутри, прямо под ребрами, ворочался тяжелый, холодный ком, который не давал ему дышать полной грудью. Ему казалось, что он сидит на бочке с порохом, а фитиль уже тлеет где-то совсем близко, прямо под ногами. Катя, сидевшая на противоположном краю пледа и аккуратно собиравшая остатки овощной нарезки в пластиковый контейнер, укоризненно покачала головой. В свои двадцать четыре года она выглядела скорее как старшая сестра всей этой шумной компании — подтянутая, быстрая, с короткой стильной стрижкой и тонкими золотыми колечками на пальцах. Она крутила свой цветочный ларек на поселке Котовского, вечно куда-то спешила, созванивалась с поставщиками и одновременно пыталась воспитывать свою четырнадцатилетнюю приемную дочь, которую тоже звали Катей. Из-за этого совпадения их в компании всегда звали по-разному: взрослую подругу просто Катей, а девчонку — Катюшей. Назар знал, что Соня и Катюша учились в параллельных классах и дружили так близко, что их водой не разлить, но сам он до сегодняшнего дня с дочерью подруги ни разу не пересекался. То смены на работе, то дела, то очередная ночная «охота», о которой никто в мире не должен был знать. — Саш, прекрати портить мне ребенка, — беззлобно проворчала Катя, со щелчком закрывая крышку контейнера. — Соня и так от рук отбивается. На прошлой неделе прихожу к ним домой, а у них вся раковина посудой забита выше крана, и эти двое сидят на диване, в приставку режутся на щелбаны. Нашли друг друга. Отец года, блин. Двадцать пять лет исполнилось мужику, а ума как у первоклассника! — Кать, ну не начинай, — Назар постарался, чтобы его голос прозвучал мягко, с привычной друзьям хрипотцой. — Мы все помыли потом. Честно. До блеска отдали. — Ага, через три дня, когда тарелки закончились! — подмигнула Соня, весело показывая отцу кончик языка. Все вокруг зашевелились, потекли обычные, ленивые разговоры. Саня начал в красках расписывать какой-то совершенно нелепый случай со своего последнего расследования, активно махая руками и заставляя Катю и Соню покатываться со смеху. Атмосфера была идеальной, она дышала старой, проверенной годами дружбой, теплом и абсолютной безопасностью. Для всех, кроме Катюши. Четырнадцатилетняя блондинка сидела на самом краю пледа, почти полностью спрятавшись в тени раскидистого дуба. Она не прикоснулась к мясу, лишь изредка делала крошечные глотки минералки из своего стакана. Ее светлые, почти прозрачные глаза были намертво прикованы к Назару. На ее лице не было ни тени той подростковой веселости, с которой Соня общалась с Саней. Катюша была сосредоточена так, словно находилась не на праздничном пикнике в честь дня рождения, а в реальной опасной засаде. Ее преследовало жуткое, липкое чувство дежавю. Оно началось еще в самую первую минуту, когда этот парень вышел из машины. Тогда, в темном, сыром переулке, когда чужие пальцы мертвой хваткой вцепились в ткань ее куртки, она не видела лица нападавшего — его скрывала плотная черная маска. Но человеческая память — странная штука. Она намертво фиксирует то, что мозг в панике не успевает осознать. Катюша всматривалась в Назара, методично, шаг за шагом, сопоставляя детали, которые врезались в ее подсознание. Рост. Высокий, подтянутый, с характерным, едва заметным наклоном головы влево, когда он прислушивается к разговору. Точно так же тот мужчина наклонил голову за секунду до своего прыжка из темноты. Ширина плеч. Тот же резкий, угловатый силуэт, который на секунду перекрыл свет далекого уличного фонаря в переулке. Повадки. То, как Назар сидел — напряженно, несмотря на общую расслабленность вокруг, готовый в любую секунду сорваться с места, будто зверь перед прыжком. И самое главное — его левая рука. Он делал ею абсолютно всё: держал стакан, поправлял волосы, опирался на колено. А правая рука... Правая рука неподвижно лежала в кармане куртки. Катюша слишком хорошо помнила глухой, хлесткий звук своего выстрела. Помнила, как маньяк отпрянул, моментально схватившись именно за правое запястье, и как из-под его пальцев в темноту проступило что-то темное. «Это он, — шептал внутренний голос, от которого по коже Катюши один за другим пробегали ледяные мурашки. — Это просто не может быть совпадением. Глаза... У него абсолютно те же глаза. Разрез, сумасшедший, лихорадочный блеск на самом дне зрачков, который он сейчас так отчаянно пытается спрятать за мягкой отцовской улыбкой». От этой мысли Катюшу то бросало в жар, то обдавало холодом. Сердце заколотилось о ребра, как пойманная в клетку птица. Ей безумно захотелось вскочить, закричать на всю поляну, вытащить из кармана свой тяжелый матовый ствол и направить его прямо в лицо этому человеку. Но она сдержалась. Она посмотрела на Соню — свою лучшую, самую любимую подругу, которая сейчас счастливо смеялась, доверчиво привалившись к плечу отца. Соня обожала Назара. Он был для нее всем миром, защитой и опорой. Если сейчас устроить скандал, если сказать правду без железных улик — мама решит, что дочь просто сошла с ума после ночного стресса в переулке, а Соня возненавидит ее навсегда, посчитав лгуньей. Нужны были факты. Стопроцентное, неопровержимое доказательство, против которого не попрешь. — Назар, ну ты совсем заснул на ходу, — Катя поднялась с пледа, сладко потягиваясь и поправляя свои короткие шорты. — Саня вон уже весь лаваш в одинаху сожрал, пока ты ворон в небе считал. Там в большой сумке еще буханка черного хлеба осталась, порежь, пожалуйста. А то Санек у нас парень крупный, ему углеводов не хватает для детективной деятельности, проголодался бедняга. — Да, сейчас, без проблем, — Назар заставил себя подняться со стульчика. Каждое движение давалось ему с трудом, раненая рука под тканью кофты словно налилась горячим свинцом. Он медленно подошел к большой спортивной сумке, которая стояла у самых корней дуба, как раз в паре шагов от того места, где сидела Катюша. Левой рукой он достал из бокового кармана деревянную досочку и завернутую в плотную бумагу буханку свежего черного хлеба. Затем вытащил большой складной нож с широким стальным лезвием. Катюша затаила дыхание. Она перестала моргать. Ее взгляд полностью сфокусировался на его руках. Назар положил хлеб на доску. Но чтобы нарезать плотную, жесткую корочку одной только левой рукой, ему явно не хватало упора — буханка постоянно каталась по дереву, соскальзывала и не поддавалась. Он на секунду замер, шумно выдохнул сквозь зубы, оглянулся на смеющихся Саню и Катю, и медленно, с огромной неохотой достал правую руку из кармана куртки. Его запястье было плотно, аккуратно замотано свежим бинтом, который доходил почти до середины предплечья. Манжет куртки Назар предварительно расстегнул, чтобы жесткая ткань не давила на рану, и теперь широкие рукава кофты свободно болтались при каждом его движении. Назар прижал буханку сверху пальцами правой руки, стараясь не шевелить самим запястьем, а левой с силой нажал на рукоять ножа. Сталь с глухим хрустом вошла в хлебный мякиш. От сильного нажима вся его правая рука напряглась, сухожилия под кожей натянулись, и широкий рукав серой домашней кофты вместе с ветровкой медленно, дюйм за дюймом, пополз вверх по предплечью. Катюша подалась вперед так сильно, что ее стаканчик с минералкой покачнулся на траве и едва не перевернулся прямо на чистый плед. Она не мигая смотрела на обнажающийся участок кожи чуть выше белого марлевого края бинта. Тональный крем, который Назар так спешно и густо наносил утром, от сильной жары и обильного пота давно поплыл, размазался и превратился в грязноватые, полупрозрачные разводы. И там, на сгибе кожи предплечья, отчетливо проступили жирные, старые черные чернила. Две латинские буквы. Изломанные, резкие, наколотые явно в какой-то подвальной мастерской еще в глубокой юности, когда Назар только начинал свой темный путь. «С.С.» Мир вокруг Катюши мгновенно рухнул в черную, ледяную бездну. В ушах раздался такой оглушительный, тонкий свистящий гул, что веселые голоса Сани и ее мамы показались далеким, абсолютно бессмысленным шумом. Пазл в ее голове сложился. Сложился с такой звенящей, страшной точностью, что у девчонки перехватило дыхание, а к горлу подступил горький ком. Она вспомнила все. Тот сырой переулок. Тот самый момент, когда она изо всех сил сорвала руку нападавшего со своего плеча, отталкивая его в темноту. Вспышка уличного фонаря тогда на долю секунды выхватила из полумрака его предплечье. Манжет его куртки задрался во время их короткой борьбы, и прямо там, над часами, она четко, как на фотографии, увидела эти две буквы — «С.С.». Именно эта деталь врезалась в ее память сильнее всего, ведь она была уверена, что видит эту татуировку не первый раз в жизни, но в панике ночного преследования просто не могла вспомнить, где именно. И вот теперь ответ лежал перед ней на деревянной доске, прямо рядом с нарезанными кусками черного хлеба. Человек, который каждую неделю приходил к ним в дом, который пил чай с ее матерью, который катал Соню на закорках, когда та была маленькой — этот заботливый, тихий парень с грустными глазами и был тем самым ночным чудовищем. Маньяком из индустрии обворовывания прохожих, который выслеживал ее в темноте, который пытался сломать ее жизнь просто ради дозы своего извращенного адреналина. Назар, словно физически почувствовав на себе этот мертвый, испепеляющий взгляд, резко обернулся. Он перехватил глаза Катюши и мгновенно понял, куда именно она смотрит. Его лицо изменилось за долю секунды. С него моментально слетела вся маска праздничного дружелюбия. Кожа под легкой темной щетиной стала серой, как пепел, губы вытянулись в узкую, жесткую линию, а глаза округлились от подступающей паники. Назар судорожно, дерганым движением отпустил нож и резко рванул рукав куртки вниз, закрывая татуировку и край бинта, но было уже слишком поздно. Он прочитал в глазах четырнадцатилетней девчонки всё. Она знала. Она увидела буквы. В этот самый момент к сумке подбежала Соня, весело гремя пустыми стаканчиками. — О, пап, уже порезал? Давай сюда хлеб, а то Саня там уже пальцы себе готов откусить от голода, ждет не дождется, — она легко подхватила досочку, даже не заметив, в каком жутком оцепенении стоят ее отец и лучшая подруга. — Катюш, ты чего такая бледная стала? Перегрелась на солнце, да? Иди в тенек поглубже сядь, а то реально тепловой удар поймаешь, жара на улице ненормальная. Катюша заставила свои дрожащие пальцы разжаться. На ее губах появилась вымученная, холодная, как лед, улыбка. Она посмотрела на Соню, а затем перевела взгляд прямо на Назара, глядя ему в самые зрачки с глубинным, нечеловеческим презрением. — Да, Сонь... — ее голос прозвучал тихо, но в этой тишине Назар услышал отчетливый скрип гильотины. — Наверное, просто солнце слишком яркое сегодня. И штыри эти... ржавые. От них, знаешь, кровь в организме иногда заражается. И человек начинает гнить изнутри, сам того не замечая. Очень страшно. Назар стоял, не шевелысь, левая рука в кармане куртки снова сжалась так сильно, что ногти вонзились в ладонь до самой крови. На его лбу выступили крупные капли холодного пота. Атмосфера праздника на поляне продолжала шуметь: Саня громко хохотал над какой-то своей очередной детективной шуткой, Катя весело поддакивала ему, раскладывая лаваш по тарелкам, Соня увлеченно подпевала модному треку из колонки. Все они были счастливы и спокойны. Но для Катюши и Назара этот пикник в один миг превратился в настоящий кошмар наяву. Они стояли друг напротив друга посреди залитой солнцем травы — охотник, который сам превратился в живую мишень, и четырнадцатилетняя девочка, которая только что получила в свои руки смертный приговор для всей его жизни. Пазл сложился, и назад дороги уже не было.