Глава 3: Праздник на траве

Субботнее утро вышло душным, плотным, налитым тяжелым пригородным зноем. Машина Сани, старая серая «Тойота» со скрипучей подвеской, ходила ходуном по разбитой грунтовке, поднимая за собой шлейф сухой, рыжей пыли. Назар сидел на переднем сиденье, вжавшись плечом в жесткую обшивку двери. Правое запястье, туго стянутое под рукавом легкой куртки свежим слоем марли, дергало мелкой, изнуряющей болью. Дорожная тряска отдавалась в рану каждым ухабом, но Назар даже не морщился. Его взгляд застыл на лобовом стекле, по которому лениво ползла жирная муха. Ему исполнилось двадцать пять. Возраст, который казался чертой, началом чего-то взрослого, упорядоченного. Но внутри него не было ничего, кроме выжженной пустоты и липкого страха, поселившегося в подреберье после той ночи в переулке. — Саня, аккуратнее на поворотах, у меня сейчас вся газировка в багажнике перемешается и рванет, как на минном поле, — с заднего сиденья донесся чистый, звонкий голос Сони. Она сидела, подогнув под себя одну ногу, в своих любимых рваных джинсах и безразмерной черной футболке с каким-то полинявшим рокерским принтом. Темные длинные волосы падали на лицо, пока она лихорадочно строчила кому-то сообщение в телефоне. — Не боись, мелкая, — Саня коротко крутанул руль, объезжая глубокую яму, заполненную сухими ветками. Он был парнем приземистым, крепким, с густыми темными волосами и вечно прищуренными глазами, в которых сквозила привычка во всем искать скрытый подвох. — Моя ласточка грязи не боится. До места три минуты осталось. Катя со своей малой уже там, небось, все костры по округе разожгла. При упоминании Кати Назар едва заметно шевельнул пальцами правой руки. Боль тут же отозвалась горячим уколом. Катя, их давняя подруга, которой в декабре месяце стукнуло двадцать четыре, вызвалась организовать этот пикник с такой яростью, будто это был ее собственный юбилей. Она одна крутила небольшой цветочный ларек на поселке, вечно куда-то спешила, созванивалась с поставщиками и пыталась удержать в узде свою четырнадцатилетнюю приемную дочь, которую тоже звали Катей. Из-за этого совпадения в их компании всегда возникала путаница: взрослую подругу все звали просто Катей, а девчонку — Катюшей. Назар знал, что Соня и Катюша учились в параллельных классах и дружили так близко, что их невозможно было разлепить, но сам он с дочерью подруги до сегодняшнего дня ни разу не пересекался. То смена на работе, то дела, то очередная ночная «охота», о которой никто не должен был знать. Машина выскочила из густых зарослей дикой маслины на просторную, залитую солнцем поляну. Земля здесь была покрыта густым ковром молодой травы, а по краям стояли вековые, тяжелые дубы, создававшие глубокую, прохладную тень. Маленький красный «Фиат» Кати уже стоял под деревом, широко распахнув багажник. Сама Катя, стройная, подвижная, в коротких светлых шортах и просторной белой майке, суетилась возле разложенного на траве огромного пледа в клетку. Услышав скрип тормозов, она резко обернулась, и ее лицо озарилось широкой, искренней улыбкой. — Ну наконец-то! — закричала она, бросая на плед пачку бумажных салфеток и направляясь к ним быстрыми, размашистыми шагами. — Я думала, вы по дороге решили отпраздновать без нас! Назар, иди сюда, мой хороший! Назар вышел из машины, заставив себя расправить плечи и натянуть на лицо ту самую привычную, мягкую улыбку, которую от него всегда ждали. Катя с ходу налетела на него, крепко обняв за шею. От нее пахло дорогими духами с нотками кокоса и ванили и свежей зеленью. — С днем рождения, старик! — выдохнула она ему в ухо, отстраняясь и слегка хлопая ладонями по его плечам. — Двадцать пять! Боже, как летит время. Саня, тащи мангал, мясо уже маринуется, пахнет так, что я сейчас сознание потеряю! — Уже несу, начальник, — Саня кряхтя вытаскивал из багажника тяжелые железные стойки. Соня выскочила из машины следом, бросив свой рюкзак прямо на траву. — Катюша! — звонко закричала она, даже не глядя на взрослых, и припустила в сторону «Фиата». Из-за открытой крышки багажника малолитражки показалась тонкая девичья фигура. Светлые, почти белые волосы были собраны в высокий, тугой хвост на макушке, обнажая тонкую шею. На ней были свободные спортивные штаны серого цвета и объемное худи. Девчонка держала в руках портативную колонку. — Соня! — Катюша обернулась на крик подруги, и ее лицо мгновенно изменилось, растеряв всю напускную подростковую хмурость. Они сцепились в объятиях прямо посреди травы, прыгая и что-то бурно обсуждая на ходу, как умеют только четырнадцатилетние девчонки, не видевшиеся от силы пару дней. Назар стоял у открытой двери «Тойоты», и в этот момент мир вокруг него словно лишился всех звуков. Птичье щелканье в кронах дубов, смех Кати, глухой стук железного мангала, который Саня бросил на землю — все это превратилось в сплошной, монотонный белый шум. Воздух в легких мгновенно стал колючим, тяжелым, как битое стекло. Он застыл, не в силах сделать даже мимолетный вдох. Глаза Назара въелись в лицо девчонки, которая сейчас смеялась, слушая какую-то тираду Сони. Это была она. Те же резко очерченные, узкие скулы. Тот же ровный, чуть вздернутый нос. И глаза — светлые, почти прозрачные, холодные, как осколки льда. Назар помнил этот взгляд во всех деталях. Он видел его в полумраке сырого переулка за секунду до того, как его правое запястье обожгло свинцом. Вспышка выстрела тогда на долю мгновения выхватила из темноты именно это лицо. «Этого не может быть, — пульсировала в черепе единственная, паническая мысль. Мозг отказывался принимать реальность, скрежетал, пытаясь выстроить хоть какую-то защиту. — Одесса огромная. Это ошибка. Совпадение. Лица похожи. Просто похожи...» Но Катюша, словно почувствовав на себе тяжелый, мертвый взгляд, медленно повернула голову в его сторону. Смех на ее губах угас не сразу, он сполз постепенно, обнажая ровную, жесткую линию рта. Их глаза встретились. Назар стоял без маски. На нем была та же серая куртка, в которой он выходил на охоту, только воротник теперь был опущен. Под яркими, безжалостными лучами майского солнца его лицо было как на ладони. Девчонка замерла. Ее светлые брови едва заметно сошлись к переносице, а зрачки сузились, превратившись в две черные точки. Она сканировала его фигуру с головы до ног — рост, ширину плеч, манеру держать левую руку на дверце машины, легкий наклон головы. В воздухе повисло такое жуткое, звенящее напряжение, что Назару показалось: еще секунда — и Катюша полезет в карман за своим тяжелым матовым стволом прямо здесь, на глазах у матери и подруги. Его правая рука в кармане куртки судорожно сжалась в кулак, рана под бинтом запульсировала с новой, яростной силой, словно подтверждая: да, это она стреляла. Это ее пуля. Катя, не замечая этой немой сцены, подошла к пледу и громко захлопала в ладоши. — Так, что за паузы! Катюша, Соня, хватит секретничать. Идите сюда. Катюнь, знакомься, это Назар. Наш именинник, папа твоей Сони. Ты его только на фотках видела, когда маленькая была, а теперь вот он, живьем. Раненый, правда, но вполне съедобный. Катюша медленно, не отрывая взгляда от Назара, сделала несколько шагов вперед. В ее движениях не было страха. В них сквозила странная, не по-детски собранная грация. Она подошла почти вплотную к пледу, вертя в руках черную колонку. — Привет, — тихо, но удивительно отчетливо произнесла она. Голос был точь-в-точь как в переулке — хлесткий, лишенный всякой девичьей робости. На дне ее светлых глаз промелькнуло что-то похожее на глубокое, ледяное удивление, которое тут же сменилось жестким, оценивающим расчетом. Она узнала его. Не могла не узнать. Эти глаза над черной маской преследовали ее последние двое суток. — Привет, Катюша, — Назар выдавил из себя эти слова с таким трудом, словно ворочал во рту тяжелые, острые камни. Его собственный голос показался ему чужим, сиплым, сорванным. Чтобы скрыть дрожь, он поглубже вогнал правую руку в карман куртки, молясь, чтобы плотная ткань не выдала контуры повязки. — О, вы наконец-то познакомились! — Соня подскочила к отцу, обнимая его за пояс и преданно заглядывая в лицо. — Пап,мы музыку нашу включим, так веселее будет. — Да... конечно, мелкая. Включайте, — Назар механически погладил Соню левой рукой по голове, чувствуя, как внутри все сжимается от дикого, животного ужаса. Его дочь дружит с человеком, который едва не сделал его калекой. Человеком, на которого он сам напал в темноте. Развертывание лагеря заняло еще минут двадцать, которые показались Назару бесконечным спуском в ад. Саня, гремя железными прутьями, устанавливал мангал на ровном пятачке земли. Катя вовсю командовала процессом: вытаскивала из термо-пакетов пластиковые контейнеры с мясом, раскладывала на деревянной доске тугие, крупные помидоры, пахнущие грядкой, длинные пучки зеленого лука и петрушки. — Назар, ну ты чего застыл, как памятник самому себе? — Катя обернулась, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Возьми вон у Сани в багажнике складные стулья, расставь вокруг пледа. И сок достань, дети пить хотят. — Сейчас, сделаю, — Назар послушно двинулся к машине. Ему приходилось все делать левой рукой. Одной рукой тащить громоздкие стулья, одной рукой открывать пластиковые защелки. Правая рука оставалась мертвым, неподвижным грузом в кармане куртки. Катюша не отходила от Сони ни на шаг, они сидели на краю пледа, настраивая музыку, но Назар кожей чувствовал ее взгляд. Прозрачные глаза девчонки следили за каждым его шагом, за каждым неестественным поворотом корпуса. Она видела, что его правая конечность полностью выключена из работы. Она сопоставляла факты с точностью опытного хирурга. — Саня, подсоби с углем, — позвал Назар друга, когда левой рукой не смог разорвать плотный бумажный мешок. — Эх ты, юбилейный инвалид, — беззлобно проворчал Саня, подходя и легким движением ножа вскрывая упаковку. — Рука совсем не варит? Покажи хоть, что там у тебя. Может, реально зашивать надо было? Штыри ржавые — они такие, заразу подцепишь — мало не покажется. При слове «штыри» Катюша, сидевшая в трех метрах от них, едва заметно повернула голову. Ее пальцы, лежавшие на корпусе музыкальной колонки, напряглись так, что побелели ногти. — Не надо ничего показывать, — отрезал Назар чуть резче, чем собирался. Саня удивленно вскинул брови. Назар тут же смягчил тон, вымученно улыбнувшись: — Да ладно тебе, Сань. Обычная царапина, просто дергает неприятно на свежем воздухе. Завтра уже бинт сниму. — Ну смотри, хозяин — барин, — Саня пожал плечами и вернулся к мангалу, раздувая угли старым куском плотного картона. Сизый, горьковатый дым пополз по поляне, смешиваясь с тяжелым запахом розжига и ароматом свиного маринада. Назар взял пачку пластиковых стаканов и литровую коробку яблочного сока. Ему пришлось вытащить правую руку из кармана. Манжет куртки был плотно застегнут на две кнопки, полностью скрывая марлю, но пальцы были бледными, полусогнутыми и двигались с трудом. Он подошел к пледу, наклонился и стал расставлять стаканы левой рукой, придерживая коробку правой. Пальцы подвели его. Когда он начал наливать сок, запястье прострелила резкая, судорожная боль. Рука дрогнула. Пакет вильнул в сторону, и струя липкой янтарной жидкости плеснула прямо на белую пластиковую тарелку, забрызгав край пледа. — Ой, пап, ты чего? — Соня удивленно отпрянула, чтобы сок не попал на ее кроссовки. — Совсем старый стал, руки не держат? — Извини, мелкая, — тихо сказал Назар, чувствуя, как к лицу приливает горячая, стыдная кравь. — Пальцы свело. Он поднял глаза и наткнулся на прямой, в упор, взгляд Катюши. Девчонка смотрела на его трясущееся запястье без капли жалости. В ее глазах читалось холодное, торжествующее презрение. Она видела эту слабость. Она знала, кто стал причиной этой слабости. На ее губах заиграла едва заметная, жесткая усмешка, от которой у Назара внутри все перевернулось. Эта девчонка не просто узнала его — она упивалась своей властью над ситуацией. Она понимала, что он зажат в угол, что он не может ничего сделать здесь, на глазах у всех. — Так, народ, шашлык готов! Все к столу, пока горячий! — зычный голос Сани прервал эту немую пытку. Они уселись в круг прямо на пледе. Катя разложила по тарелкам куски сочного, поджаристого мяса с черными подпалинами на краях, от которого шел невероятный, сводящий с ума аромат. Рядом легли горы нарезанных овощей, лаваш и густой томатный соус, обильно посыпанный кинзой. Саня поднял свой пластиковый стакан, обводя компанию теплым, искренним взглядом. — Назар, бро. Мы с тобой знакомы столько, что вспомнить страшно. Двадцать пять лет — отличная дата. Ты у нас парень с характером, сильный, упрямый. Ты Соньку на ноги поднял, один, без чьей-либо помощи, когда сам еще пацаном был. Я хочу выпить за то, чтобы в твоей жизни наконец-то наступила тихая, спокойная полоса. Чтобы тебе не приходилось постоянно воевать с этим миром за каждый грош. Ну и чтобы руки твои больше никакие штыри не находили. За тебя, друг! — За тебя! — подхватила Катя, чокаясь со стаканом Сани. — Ты лучший отец, которого я знаю. Правда. Соньке с тобой нереально повезло. Соня сгребла Назара за шею левой рукой, прижимаясь лицом к его плечу. — С днем рождения, папуль. Ты у меня самый-самый. Хоть и ворчишь иногда, как дед. Назар сидел, чувствуя, как внутри него все разрывается на мелкие, окровавленные куски. Слова друзей, полные любви и доверия, сейчас казались ему изощренным издевательством судьбы. Они хвалили его, считали героем, образцовым отцом, а он... он был клептоманом, маньяком, который по ночам нападал на людей ради дозы адреналина. Он аккуратно отстранил Соню левой рукой, делая глоток из своего стакана. Его взгляд против воли метнулся через плед. Катюша сидела, поджав колени к груди и обхватив их руками. Свой стакан она даже не подняла. Она внимательно слушала тост Сани, переводила взгляд с сияющей Сони на Назара, и на ее лице медленно проступало выражение глубокого, брезгливого отвращения. Она видела эту идеальную картинку семейного счастья, знала, как сильно Соня любит своего отца, и понимала, какое чудовище на самом деле скрывается за этой маской. — Назар, а ты чего шашлык не ешь? — Катя нахмурилась, заметив, что его тарелка остается нетронутой. — Я зря, что ли, мясо все утро мариновала? Ну-ка бери вилку, а то обижусь. — Да ем я, Кать, ем, спасибо, — Назар взял пластиковую вилку левой рукой, попытался подцепить кусок мяса, но оно было слишком жестким, вилка соскользнула, едва не перевернув тарелку. — Господи, да дай я тебе порежу, горе ты мое, — Катя потянулась со своим ножом через плед, но Катюша вдруг резко подалась вперед, перехватывая инициативу. — Мам, давай я сделаю, — тихо сказала девчонка. Голос у нее был ровный, спокойный, но в нем прозвучали металлические нотки. Она взяла со своей тарелки железный нож, предназначенный для резки овощей, и протянула руку к тарелке Назара. Назар замер, глядя на блеснувшее под солнцем лезвие в руке четырнадцатилетней блондинки. Его сердце заколотилось в груди с такой бешеной силой, что, казалось, удары были слышны всем вокруг. Катюша аккуратно, методично принялась разрезать мясо в его тарелке на мелкие, аккуратные кусочки. При этом она наклонилась так близко, что Назар мог рассмотреть крошечную родинку на ее левом виске. — Тебе, наверное, очень больно, Назар? — негромко спросила она, не поднимая глаз от тарелки. Голос был настолько тихим, что Саня и Катя, увлеченные очередным спором о ценах на бензин, ничего не услышали. Но Соня, сидевшая рядом, повернула голову. — Да, Катюш, папа у меня упрямый, — вздохнула Соня. — Говорю ему — покажи врачу, мало ли что там в этих гаражах торчало. А он ни в какую. — Гаражи — это да, — Катюша закончила резать мясо и медленно подняла глаза на Назара. В их глубине плясали холодные, издевательские искры. — В гаражах сейчас опасно. Там такие вещи иногда происходят... Слышал, Назар? Говорят, сейчас по темным дворам какой-то маньяк ходит. Нападает на людей со спины, пугает. Думает, что он самый сильный, самый невидимый. Назар почувствовал, как у него немеют губы. Воздух вокруг поляны словно выкачали, оставив только этот ледяной, пронизывающий шепот. — Не слышал, — выдавил он сквозь сжатые зубы. — А я слышала, — Катюша откинулась назад, возвращаясь на свое место и небрежно бросая нож на доску. — Мне девчонки рассказывали. Но этот маньяк — он ведь глупый. Он не понимает, что люди сейчас умеют защищаться. И что у некоторых в кармане может оказаться кое-что погорячее, чем просто слова. Один хлопок — и вся невидимость пропадает, остается только царапина на память. Правда, Назар? Как думаешь, поймают его? Соня удивленно посмотрела на подругу. — Кать, ты чего какие-то ужасы за столом рассказываешь? У папы день рождения вообще-то. — Да ладно тебе, Сонь, я просто к слову, — Катюша мгновенно изменилась в лице, натянув маску обычной, беззаботной школьницы, и мягко улыбнулась подруге. — Просто вспомнила. Переживаю за тебя, ты ведь тоже поздно иногда возвращаешься. Назар сидел, вцепившись левой рукой в край пледа с такой силой, что пластиковый стакан под его пальцами хрустнул и смялся, выплеснув остатки сока на траву. На его лбу выступили крупные капли пота. Он смотрел на эту четырнадцатилетнюю девчонку, приемную дочь своей лучшей подруги, и понимал: его идеальный мир, его тщательно выстроенная жизнь безвозвратно рухнули сегодня, здесь, на этой залитой солнцем поляне. Она знала всё. И теперь она вела свою игру, исход которой Назар не мог предсказать.