Глава 2. Намерение и воля

Переговорная комната под номером два была маленькой и до странного узкой. Между шкафом с делами и стеной едва помещался стол на четверых, отполированный до такого блеска, что Виктор видел в нём собственное сонное отражение. Самопишущее перо уже нервно постукивало кончиком о край чернильницы, словно куда-то опаздывало. — Тааак… Мистер Блэквуд, правильно? Томас Блэквуд с первого взгляда производил впечатление перфекциониста. Не такого, как Саймон, который просто старался выглядеть красиво. Нет, Томас Блэквуд был буквально олицетворением этого слова. Тёмно-синяя мантия сидела идеально — ни складки, ни ворсинки. Под ней строгий жилет и полосатый галстук. Обувь начищена до зеркального блеска. Даже садясь за стол, он проверил, чтобы край стола был ровно параллелен краю стула. Именно в этот момент Виктор понял, что разговор предстоит тяжёлый. — Томас Эдгар Блэквуд, если быть точным, — мужчина уже выглядел раздражённым. Впрочем, причина была понятна. Томас явно ожидал увидеть кого-то более внушительного, а не человека, который ещё недавно спал лицом в архивных папках. — Мистер Блэквуд, вы редко навещали дядю? — Это некорректная формулировка. — Простите? — «Редко» — субъективное понятие. Волшебное перо заскрипело по пергаменту, записывая диалог слово в слово. Виктор же чувствовал, как где-то в соседнем кабинете довольно улыбается Саймон. Конечно же, нормального клиента ему не дали. — Как часто вы виделись с дядей в последние годы? — Виктор раскрыл папку и попытался придать голосу профессиональную серьёзность. — Достаточно часто. — Это тоже несколько субъективно. Томас едва заметно поджал губы. Кажется, ему не понравилось, что его же манеру разговора вернули обратно. — Раз в неделю. Иногда два. Перо быстро заскрипело по бумаге. — Когда вы виделись с ним в последний раз? — За четыре дня до его смерти. — И в каком он был состоянии? — Живом, полагаю. Перо замерло. Виктору даже показалось, что оно сначала уставилось на Томаса, потом на него самого, а затем снова на Томаса, пытаясь понять, правильно ли услышало ответ. — Простите? — Вы задали неточный вопрос, мистер Хофман. В переговорной повисла тишина. Даже перо перестало скрестись по пергаменту. Виктор на секунду прикрыл глаза и потёр переносицу. Ночь в архиве давала о себе знать. — Хорошо. Ваш дядя выглядел больным? Напуганным? Странным? — Он выглядел раздражённым. — Из-за чего? — Из-за Клары. Перо вновь оживилось, словно почуяло хорошую сплетню. — Кто такая Клара Блэквуд? — Дочь младшего брата моего дяди. — И раньше в завещании её не было? Виктор провёл пальцем по папкам, отыскивая ту, где лежала копия второго завещания. Томас проследил за движением, затем перевёл взгляд на чернильницу, стоявшую на сантиметр непараллельно краю стола, но промолчал. — Нет. — Они были близки? — Сомнительно. — Тогда почему ваш дядя внезапно переписал завещание за полгода до смерти? Наконец Виктор нашёл нужный документ. Завещание выглядело совершенно обычно — таких в архиве он видел десятки за последний месяц. Всё тот же пергамент, тот же почерк. Но внизу, там, где должны были стоять магическая печать нотариуса и подписи свидетелей, зияла пустота. Только подпись дяди и дата. — Я не могу отвечать за капризы пожилого родственника. Само упоминание второго завещания заставило Блэквуда слегка сморщиться, словно его заставили съесть целый лимон. Или нарушало привычный порядок вещей. Виктор пока не решил, что для него хуже. Впрочем, уже через секунду Томас снова принял свой привычный педантичный вид. Лишь сложенные домиком пальцы отбивали какой-то понятный только ему ритм. — Оно не заверено, — заметил Виктор, поднимая взгляд. — Завещание составлено самим дядей, — Томас разъединил пальцы и тут же сложил обратно. — Но завершить процедуру он не успел. Скорая смерть, знаете ли. А без заверения нотариусы не признают документ действительным. Поэтому мы здесь. — Но воля вашего дяди выражена вполне ясно, — Виктор постучал пальцем по пергаменту. — Он хотел изменить наследника. Томас едва заметно выдохнул через нос, словно услышал особенно утомительную глупость. — Намерение и действительное завещание — разные вещи, мистер Хофман. Перо снова быстро заскрипело. — Если вы читали Кодекс наследственного права, незаверенное завещание можно считать лишь черновиком намерения. Особенно при отсутствии печати нотариуса и подписей свидетелей. Виктор хотел возразить — суд иногда признавал и незаверенные документы, если удавалось подтвердить волю покойного, — но вовремя осёкся. Томас был клиентом. Клиенту не доказывают его неправоту. Клиенту помогают выиграть. Это правило в фирме соблюдали всегда. Даже если дело было бесплатным. Особенно если дело было бесплатным. — Хорошо, — сказал Виктор вместо этого. — Тогда нам понадобятся доказательства того, что дядя не хотел оставлять это завещание. Или что документ появился под давлением. Кто мог знать его мысли? Кто находился рядом постоянно? Томас задумался на секунду. — Агата. Агата Финч, домоправительница. Она работала у дяди ещё с тридцатых. Если кто и знал, что происходило в доме, — то она. Виктор сделал пометку в блокноте. Агата Финч. С ней стоило поговорить. Томас вышел, даже не попрощавшись. Дверь закрылась с тихим, почти обиженным щелчком. Перо устало рухнуло на пергамент. Виктор посмотрел на запись в блокноте. «Агата Финч». Завтра — поездка в дом. Сегодня — чтение дела до полуночи и ругань в адрес Саймона. По большому счёту этот разговор был нужен лишь для того, чтобы познакомиться с клиентом и обсудить детали дела. Проводить встречу вообще-то должен был Саймон, но в последний момент у него внезапно нашлось «невероятно важное дело», и он отправил Виктора на амбразуру, заявив, что мальчику пора набираться опыта. Зная заранее, что его ждёт такой собеседник, Виктор бы… Нет. Всё равно не отказался бы. Пылевые ингаляции в архиве уже успели надоесть ему до смерти, и сейчас он был готов почти на любую работу. Виктор не успел закрыть папку — дверь распахнулась, и в комнату вплыл Саймон с чашкой кофе в руке. — Ну что, салага, как тебе первый раз? Голос Саймона был до отвращения бодрым, а улыбка доброжелательного соседа вызывала острое желание совершить что-нибудь незаконное. Виктор молча схватил первую попавшуюся папку и швырнул в него. Саймон лениво уклонился. Папка пролетела мимо и ушла в пике на пол, рассыпав несколько листов. Виктор проводил их обречённым взглядом. Поднимать всё равно ему. — И это благодарность за помощь? — Саймон прижал свободную руку к груди. — Ещё бы тапком бросил. — Ты знал, что он такой. — Разумеется. — Педантичный мудак, — Виктор откинулся на спинку стула. — Догадайся, про кого. Саймон опустил чашку на стол и развернул к себе пергамент с записями пера. — А ведь даже неплохо. Пара приличных вопросов, сдержанность… Да и вышел он отсюда на своих двоих. Уже прогресс. — А я подумывал пригубить его чернильницей. — Промазал бы. Ответить Виктор не успел. Дверь переговорной снова открылась без стука. На пороге стояла Амелия Прайс с папкой в руках и выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего. — Хофман, — голос старшего делопроизводителя резанул по ушам похлеще скрипа пера. — В архиве бардак. Рагнрар говорит, что ты посеял выписки из Гринготса по Кэмпбеллу. — Бардак — слишком широкое понятие. Виктор открыл рот, собираясь сказать что-то ещё в свою защиту, но Амелия подняла ладонь. — Нет. Иди и разберись. Сегодня же. Она развернулась и вышла так же бесшумно, как вошла. Виктор проводил её взглядом и повернулся к Саймону. Тот уже допивал кофе, наблюдая за происходящим с откровенным удовольствием. — А ты, — мрачно сказал Виктор, — мог бы и предупредить. — О чём? — Саймон поставил пустую чашку. — О том, что у тебя в три часа встреча с Кларой Блэквуд? В кафе на Двадцатой? — Что? — Противника тоже надо знать в лицо. Саймон направился к выходу и уже на ходу бросил: — Не благодари. И папку подними, а то Амелия убьёт. Архив встретил Виктора привычной тишиной и пылью. Он опустился на стул — тот жалобно скрипнул, но выдержал. Стол был завален папками, которые он не успел разобрать до встречи с Томасом. Сверху лежали выписки по Кэмпбеллу — те самые, из-за которых Рагнрар пожаловался Амелии. Виктор бегло пролистал бумаги. Всё было на месте. Просто лежало не в той стопке. Он тяжело вздохнул и начал раскладывать документы по папкам. Медленно, без спешки. Потом положил перед собой дело №986 и несколько секунд просто смотрел на обложку. На потёртом углу кто-то когда-то оставил чернильную кляксу. Виктор провёл по ней пальцем, но стереть её, разумеется, не получилось. Потом открыл папку. Счета. Акт проверки магазина. Старая переписка с нотариусом. Ничего интересного. Всё как обычно: люди спорят из-за денег, а он сидит в подвале и собирает пыль. Мысль о Кларе пришла неожиданно. Что она скажет? Наверное, будет жаловаться на Томаса. Или плакать. Или, наоборот, окажется ещё более сухой, чем он. Может, это у них семейное? Виктор потянулся к документам, собираясь ещё раз пролистать основные бумаги, но в этот момент дверь архива приоткрылась. Без скрипа — эльф смазал петли ещё месяц назад. На пороге стоял Рагнрар. Длинные пальцы, острые уши, тёмные глаза, смотревшие так, будто видели человека насквозь и находили его недостаточно интересным. Мантия сидела на нём безупречно — как у любого сотрудника фирмы, только размеров на десять меньше. — Кэмпбелл, — произнёс Рагнрар. Без «здравствуйте». Без «простите, что отвлекаю». Виктор молча протянул ему папку. Гоблин взял её, быстро пролистал, проверяя, все ли листы на месте, коротко кивнул себе под нос и направился к выходу. К его манере Виктор уже привык. Никаких лишних слов. Никаких «спасибо». Рагнрар спускался в архив не чаще двух-трёх раз в неделю, и каждый раз это напоминало короткое нашествие: он забирал нужные бумаги и исчезал, оставляя после себя лёгкий запах металла и типографской краски. Виктор вновь остался один. Он сел обратно, посмотрел на кипу неразобранных бумаг, взял первое попавшееся дело — налоговый отчёт за прошлый год — и попытался вчитаться в цифры. Но мысли уже были в кафе на Двадцатой. Выход из фирмы находился сбоку — не на главной магической улице, а в узком проулке, откуда рукой было подать до «Дырявого котла». Виктор свернул за угол и вышел на Косую аллею. Август вывалил на брусчатку всё, что только мог: детей с перекинутыми через плечо мантиями, родителей с каменными лицами и кошельками наготове, торговок с лотками засахаренных ананасов и жареных орешков. В воздухе пахло пергаментом, дымом из каминов и чем-то сладким — кондитерские распахивали свои двери настежь. Из офиса Виктор вышел, на ходу поправляя мантию и безуспешно пытаясь пригладить рубашку. Жара и пыль сделали своё дело — белая ткань уже выглядела так, будто в ней спали. До Косой аллеи было всего пять минут пешком, если срезать через дворы. Виктор привычно обошёл толпу возле аптеки и выбрался на главную магическую артерию Лондона. Здесь было шумно. В последнюю неделю августа Косая аллея превращалась в настоящий муравейник. Дети — от будущих первокурсников до почти выпускников — носились между магазинами, таская за собой измученных родителей. Кто-то спорил возле лавки с мётлами, пытаясь доказать, что одна модель быстрее другой. Стайка девчонок выскочила из «Мадам Малкин», оживлённо обсуждая последний выпуск модного журнала. Виктор шёл мимо, не ускоряя шаг и почти не глядя по сторонам. Только дым сигареты лениво тянулся над его головой — единственное по-настоящему живое движение в фигуре. Белая рубашка помялась окончательно, щетина уже темнела на подбородке, а под глазами залегли такие тени, что в них вполне можно было прятаться от солнца. «Эксперимент некроманта-самоучки», — периодически говорил Саймон, разглядывая Виктора перед уходом домой. — Те, кто верит, — налетай! Те, кто жадный, — убегай! Крик раздался совсем рядом. Виктор скосил взгляд. Рыжий человечек в нелепом котелке раскинул складной столик прямо посреди мостовой, почти перегородив проход. На столешнице поблёскивали дешёвые амулеты, плюй-камни и коробки с живыми шахматами. — Товар без изъяна, без обмана! Надёжный, как пружина от дивана! — торговец подмигнул пробегавшему мимо мальчишке. — Кто сегодня не успеет — завтра крепко пожалеет! Мальчишка прыснул со смеху и побежал дальше. Виктор обошёл столик, даже не замедлив шага. Амулеты ему были не нужны. Ему были нужны кофе и хотя бы час тишины. Но вместо этого его ждала Клара Блэквуд в кафе на Двадцатой. Хотя выпечка там действительно была неплохая.