Глава 1 — Барабаны

Сначала — звук. Не громкий. Глухой, как удар сердца, спрятанного в камне. Бум. Пауза. Бум-бум. Леоне просыпается до рассвета не от будильника — от него. Барабаны. Он не открывает глаза сразу. Лежит, слушает. Пытается понять, откуда именно — по ритму, по паузе, по тому, как звук ложится на улицы. — Ока, — тихо говорит он в пустую комнату. Он всегда угадывает. Комната узкая, с высоким потолком. Окно приоткрыто, занавеска едва движется — воздуха почти нет. Август в Сиене давит даже на рассвете. На стене — старое седло. Не его. Отца. Леоне не смотрит на него. Он встаёт, умывается холодной водой из-под крана, быстро, почти грубо. Не чтобы проснуться — чтобы почувствовать тело. Сегодня тренировка. Ещё три дня до Палио. Во дворе уже слышны шаги. Энцо не любит ждать. Леоне выходит. Сиена задыхается от жары. Узкие улицы пахнут камнем, вином и лошадиным потом. Над городом гремят барабаны контрад, а флаги свисают между домами, будто город сам разделен на куски. Леоне почти не спал трое суток. Отец стоит у стены, руки скрещены, лицо в тени. Он всегда выглядит так, будто ночь для него не заканчивалась. — Ты опоздал. — Нет. — Значит, пришёл слишком поздно. Леоне не отвечает. С ним нельзя спорить утром. Да и вечером тоже. Они идут молча. По узким улицам, где камень ещё хранит ночную прохладу. Флаги контрад висят над головами — зелёно-бело-красные, потускневшие от солнца, но всё равно яркие в полутьме. Из окон кто-то уже смотрит. В Сиене всегда смотрят. Когда они выходят к конюшням, барабаны звучат ближе. Ритм становится плотнее, увереннее. Город просыпается. Лошадь встречает Леоне напряжением. Она чувствует всё раньше людей. — Тише, — говорит он, проводя рукой по шее. Она дёргается. Он улыбается. — Я знаю. — Ему было жаль, что она останется за пределами площади. Но он знал: она переживает за него больше, чем люди вокруг. Энцо наблюдает со стороны. Не вмешивается. Пока. — Она чувствует тебя, — говорит он наконец. — Она чувствует всё. — Значит, ты показываешь слишком много. Леоне замирает. — Что именно? Энцо делает шаг ближе. — Сомнение. Слово падает тяжело. — У меня нет сомнений. — У всех есть. Важно только, кто их видит. Леоне не отвечает. Он проверяет узду, подтягивает ремни, делает всё медленно, точно. Руки знают, что делать. Тело знает. Иногда это единственное, чему можно доверять. Тренировка начинается резко. Без сигнала. Как всегда. Леоне вскакивает в седло, и всё остальное исчезает. Остаются только движение, дыхание, ритм. Лошадь сначала сопротивляется, потом поддаётся. Круг за кругом. Пыль поднимается. Солнце уже касается крыш. Барабаны не прекращаются. Они становятся частью движения. Бум. Бум-бум. Бум. Он ускоряется. Слишком рано. Он знает это. Но не останавливается. — Медленнее! — кричит Энцо. Леоне не слушает. Он чувствует, как лошадь начинает идти на пределе, как будто это единственный способ заглушить всё остальное. Поворот. Слишком резкий. Лошадь спотыкается на долю секунды, но этого достаточно. Леоне удерживается. Чудом. — Ты хочешь убить её? — голос Энцо звучит рядом. Леоне тяжело дышит. — Нет. — Тогда перестань вести себя так, будто тебе нечего терять. Он спрыгивает. Руки дрожат. Незаметно. Почти. Энцо подходит ближе. Смотрит прямо. — Ты не один на этой лошади… И не один в этой контраде. Леоне знает, что будет дальше. Он говорит это каждый год. — Мы не проигрываем, — продолжает Энцо. — Не сейчас. Не им. «Им» не нужно уточнять. Леоне кивает. Как всегда. Тренировка заканчивается раньше, чем должна. Солнце уже высоко. Жара начинает давить. Город шумит. Леоне уводит лошадь от конюшен. Не спрашивает разрешения. Ему нужна тишина. За церковью — старый фонтан. Там почти никого нет. Только вода и тень. Он ведёт лошадь медленно. Пытается выровнять дыхание — своё и её. И вдруг — движение. Лёгкое. Слишком лёгкое для случайности. Лошадь резко вскидывает голову. Леоне мгновенно оборачивается. — Кто здесь? Тишина. Только капли воды. Потом — шорох. Бумага. Он идёт на звук. Медленно. Осторожно. И видит девушку, сидящую прямо на земле у стены. Белая рубашка испачкана охрой и углем, волосы собраны кое-как, вокруг разбросаны листы. На них — линии. Быстрые, живые. Она рисует. Его лошадь. Точнее — пыталась рисовать, пока он ее не заметил. Леоне делает шаг ближе. Поднимает один из листов. И видит цвет. Тёмно-красный. Он смотрит на неё. — Ты из Торре. Девушка не оправдывается. Она спокойно поднимает взгляд и слегка склоняет голову. — А ты наблюдательный. Повисает тяжелая пауза. По правилам негласной сиенской войны ей вообще не стоит находиться рядом с тренировками Оки. Леоне сжимает лист. И впервые за утро не знает, что делать дальше. Его раздражает, что она не боится. Обычно люди смотрят на жокеев Палио почти как на солдат перед битвой. Особенно перед августовскими скачками. Особенно сейчас. А она смотрит так, будто изучает картину. Она встает, забирает лист из его рук — слишком близко, так, что он чувствует запах краски и нагретой солнцем кожи. Барабаны звучат снова. Громче. Ближе. Как будто город вдруг вспомнил о них. Леоне машинально отступает, словно сам звук напоминает, кто она. Девушка замечает это. На секунду в ее глазах появляется что-то болезненное. Она понимающе улыбается и уходит вверх по лестнице переулка, оставляя один рисунок лежать у его ног. На обратной стороне — нарисованная углем лошадь и подпись: «Ты ездишь так, будто хочешь исчезнуть».