Глава 20 — Письма Андреа

В доме Бенасси пахнет пылью и закрытыми окнами. София возвращается поздно. После дождя воздух стал легче, но внутри — тяжелее. Вода высохла на камне, но не на мыслях. Она проходит мимо гостиной, не включая свет. Останавливается у двери в кабинет. Она давно туда не заходила. С тех пор, как умер отец. Ручка холодная. Дверь открывается тихо. Комната почти не изменилась. Книги. Стол. Старый стул у окна. И коробка внизу, под столом. София опускается на колени. Достаёт её. Пыль поднимается. Внутри — письма. Сложенные. Связанные. Аккуратно. Она знает, что ищет. Но не знает, найдёт ли. Первое письмо — короткое. Почерк неровный. Спешный. «Я должен был сказать ему сразу. Но не смог». София замирает. Второе. «Это было глупо — думать, что всё обойдётся. В Сиене ничего не обходится». Она листает быстрее. «Я видел, как она испугалась. Это был не человек. Это был огонь». Огонь. Она садится. Письма рассыпаются вокруг. «Если бы я остался — меня бы увидели». «Если бы я сказал — меня бы изгнали». «Я выбрал молчание». София закрывает глаза. И вдруг понимает: он не защищал себя. Он боялся. Но не за себя. За всё. За имя. За контраду. За город. «Я должен был сказать сразу. Но не смог. Это было глупо — думать, что всё обойдётся. В Сиене ничего не обходится. Я видел, как она испугалась. Это был не человек. Это был огонь. Ты должна знать, как всё было. Потому что все остальные — не знают. Двадцать лет назад, Палио июля. Ока и Торре были союзниками. Это было редкостью, и именно поэтому — опасно. Энцо ди Монтеккьо должен был выиграть. Это понимали все. Он был лучшим. В ту ночь я пошёл туда. Я не должен был. Мне сказали, что кто-то ищет выход на их конюха, что скачку хотят сломать до начала. Я не поверил сразу, но всё равно пошёл. Я хотел предупредить. Если бы меня увидели — это было бы уже предательством. Но если бы я не пошёл — это было бы хуже. Когда я пришёл, там уже кто-то был. Я не увидел лица. Только движение и свет. Свеча упала. Лошадь испугалась. Всё произошло слишком быстро. Я мог закричать, но тогда они бы увидели меня. И тогда это было бы уже не случайностью. Я ушёл. И с этого момента всё было решено. Они нашли причину. Красно-белый платок. Отсутствие человека. Разорванный союз. Им нужна была версия — и они её получили. Ока обвинила Торре. И я позволил этому случиться. Если бы я остался — меня бы увидели. Если бы я сказал — меня бы изгнали. Я выбрал молчание. Я не защищал себя. Я защищал всё: имя, контраду, город. И именно поэтому я уничтожил всё. Энцо проиграл. После скачки началась драка. Один человек погиб. Союз распался. И с тех пор никто уже не искал правду. Они думают, что это мы. Пусть. Пусть ненавидят. Это легче, чем знать правду. Если ты читаешь это — значит, я не смог сказать при жизни. И, возможно, не имел права. Но ты должна знать: это был не предатель. Это был страх». София опускает руки. Комната становится слишком тихой. — Ты здесь. Она вздрагивает. Алессио стоит в дверях. — Что ты делаешь? София не прячет письма. — Читаю. Он подходит ближе. Смотрит. И сразу понимает. — Ты не должна это трогать. — Почему? — Потому что это прошлое. — Это настоящее. Алессио берёт одно письмо. Читает. Лицо меняется. — Это ничего не доказывает. — Это объясняет. — Это оправдывает. — Нет. Это говорит правду. Алессио бросает письмо обратно. — Правда не меняет того, что произошло, потому что никто не будет её слушать. — Тогда я заставлю. Алессио смотрит на неё. — Ты думаешь, можно просто взять и сказать? А что дальше? София поднимается. — Тогда всё изменится. Он усмехается. — Нет. Тогда ты останешься одна. — Лучше одна, чем в этом, — тихо говорит она. Алессио смотрит на неё долго. — Ты уже в этом. И он тоже. София замирает. «Он все-таки согласился» — Леоне? — Да. — Тогда тем более. Она берёт письма. Алессио делает шаг вперёд. — Не надо. — Надо. — Это разрушит всё. София смотрит на него. — Уже разрушило. Она идёт к двери. Алессио не останавливает. Только говорит: — Если ты это сделаешь — ты не сможешь вернуться. София не оборачивается. — Я и не хочу. Она выходит. Письма в руках. И теперь у неё есть не просто сомнение. У неё есть правда. И она слишком тяжёлая, чтобы её нести одной.