Глава 24 — Перед скачками

Утро Палио начинается не с рассвета. А с шума. Сиена просыпается раньше солнца. Барабаны гремят сразу. Без пауз. Без дыхания. Колокола отвечают. Флаги уже натянуты. Люди выходят на улицы. Как будто их позвали. Их всегда зовут. Леоне идёт по городу. Медленно. Сегодня он не спешит. Каждый шаг звучит громче. Каждый взгляд — дольше. Он чувствует: все знают. Не что именно. Но знают, что что-то изменилось. Томмазо догоняет его у поворота. — Ты поздно. Они уже спрашивают. — Я не буду участвовать. Барабаны звучат сильнее. — В чём? — тихо спрашивает Томмазо. — В их игре. — Это не игра. — Я знаю. — Тогда ты понимаешь, что будет. Леоне кивает. — Да. — И всё равно? — Да. Томмазо отводит взгляд. — Ты идиот. — Возможно. — Нет. Ты смелый. Слова звучат странно. Неожиданно. Леоне усмехается. — Это одно и то же. — Нет. Один умирает. Другой живёт. Посмотрим, кто ты. Они идут дальше. Город сжимается. Улицы становятся уже. Людей — больше. Крики. Смех. Песни. Но под этим — напряжение. Почти электрическое. Когда они выходят к площади, всё меняется. Песок уже уложен. Камень исчез. Piazza del Campo больше не площадь. Это арена. Круг. Замкнутый. Без выхода. Леоне останавливается. Смотрит. И чувствует: здесь решается всё. София стоит в толпе. Она не хотела приходить. Но пришла. Потому что Алессио был прав. Это всегда заканчивается здесь. Она ищет его. И находит. Он стоит у края. Один. Не среди своих. И это пугает её больше всего. Леоне поднимает голову. И видит её. Сразу. Между ними — толпа. Крики. Флаги. Но они всё равно видят друг друга. Алессио стоит рядом с Софией. Он тоже смотрит. Сначала на неё. Потом — на Леоне. И понимает. — Он не будет играть, — тихо говорит он. София не отвечает. — Значит, он проиграет. — Или нет, — говорит она. Алессио усмехается. — В Сиене нет «или». На площади начинается движение. Жокеи собираются. Лошади нервничают. Пыль поднимается. Барабаны становятся невыносимыми. Леоне подходит к своей лошади. Кладёт руку на шею. Она дышит быстро. Он — тоже. — Ты готов? — спрашивает Томмазо. Леоне поднимается в седло. И в этот момент всё становится тихим. Не вокруг. Внутри. Он смотрит на площадь. На людей. На флаги. На Софию. И понимает: сейчас он выберет. Не победу. Не поражение. Себя. Барабаны гремят. И скачки начинаются.

***

София почти не спала в ту ночь. Она пришла раньше всех. Стояла у края площади, где ещё есть место дышать. Письма в сумке. Она не знала, зачем взяла их с собой. Может быть, чтобы не забыть. Алессио подошел, чтобы поговорить перед заездом. Он одет в традиционный костюм. — Ты могла остаться дома, — говорит он. — Могла. — Но не осталась. Значит, понимаешь. София не отвечает. Барабаны усиливаются. Словно подгоняют время. — Смотри, — говорит Алессио. София не отрывает взгляда. — Сейчас видно, кто есть кто. На площадь выводят лошадей. Они нервничают. Копыта бьют песок. Пыль поднимается. Священник проходит между ними. Говорит слова, которые никто не обсуждает. Леоне кладёт руку на шею своей лошади. Она вздрагивает. Он успокаивает. Медленно. София чувствует это движение, как будто оно касается её. — Он хороший жокей, — говорит Алессио. — Жаль. — Почему «жаль»? Алессио смотрит на неё. — Потому что хорошие жокеи не выживают, если не играют по правилам. София сжимает ремешок сумки. На площади начинается перестройка. Жокеи выстраиваются. Круг становится уже. Леоне поднимает голову. И снова видит её. И в этот момент всё вокруг исчезает. Нет толпы. Нет флагов. Нет города. Только она. И выбор. Он делает едва заметное движение головой. Как будто говорит: «Я здесь». София отвечает тем же. «Я тоже». — Будь осторожна, — произносит Алессио напоследок. Почему-то в этих словах читается двусмысленность и отнюдь не забота.

***

Прошлой ночью

Алессио

— Мне было… шесть, наверное. Он говорит неохотно, как будто сам не решил, стоит ли вообще вспоминать. Союзники общаются, каждый в своей «куче». — Тогда всё по-другому было. — В смысле? Алессио пожимает плечами. — Людей больше. И глупостей тоже. Он смотрит куда-то мимо, не на тех, кто слушает. — Мы с матерью были на площади. Она держала меня за руку… потом отпустила. — Потерялся? Он сразу качает головой. — Нет. Просто отошёл. Хотел лучше увидеть. Я всегда лез вперёд. Кто-то кивает. — И что дальше? Алессио проводит рукой по затылку. — Началась толкотня. Обычное дело. Кто-то побежал, кто-то закричал. Площадь как будто сдвинулась. Он делает жест рукой, будто сжимает пространство. — Я стоял нормально. Просто стало тесно. — «Тесно» на Палио — это мягко сказано. Алессио чуть улыбается. — Да. Он продолжает, уже ровнее: — Один парень рядом упал. Мелкий. Я его поднял. И вывел к стене. — Сам, что ли? Алессио кивает. — А кто ещё? Там никто никого не смотрит. Каждый сам за себя. Я просто оказался рядом. — Повезло ему. Алессио пожимает плечами. — Возможно. Он на секунду замолкает, затем добавляет: — Потом мать нашёл. Или она меня. — И всё? — И всё. — Хорошая история. Алессио усмехается. — Обычная. Он не смотрит никому в глаза. Никто не узнает, что упавшим мальчиком был именно он. А сам Алессио никогда не узнает имя того, кто его спас. Конечно, и Леоне не слушал его историю. У каждого своя правда.

***

Барабаны обрываются. Резко. Тишина падает на площадь. Секунда. В которой всё возможно. Потом — крик. Сигнал. И мир взрывается. Лошади срываются с места. Пыль поднимается. Крики рвутся вверх. София теряет дыхание. Леоне не сразу ускоряется. Он держит. Сдерживает. Томмазо кричит что-то с края. Но он не слышит. В ушах — только одно: ритм сердца. Первый поворот. Резкий. Опасный. Кто-то вырывается вперёд. Кто-то отстаёт. Но это только начало. София не отрывает взгляд. Леоне ведёт лошадь ровно. Не гонит. Не рвётся. Как будто ждёт. Как будто выбирает. Пыль поднимается выше. Солнце бьёт в глаза. Толпа кричит. Но он не слышит. Он чувствует только: движение, дыхание, границу. И знает: решение ещё впереди.