За закрытой дверью

После Святочного бала что-то неуловимо изменилось. Они не говорили об этом — ни Фред, ни Лиззи. Не обсуждали тот танец на Астрономической башне, не вспоминали, как его рука лежала на её талии чуть дольше, чем требовала музыка. Но это висело между ними, как тёплый воздух перед грозой — невидимое, но ощутимое каждой клеткой. Зимние каникулы Лиззи провела дома. Родители были рады её видеть, мать расспрашивала об оценках, отец — о Турнире. Но мысли Лиззи то и дело улетали далеко от поместья Фосеттов — в Нору, которую она никогда не видела, к людям, которых едва знала, и к одному конкретному рыжему засранцу, который прислал ей на Рождество подарок. Это был не свитер — свитер от Молли прибыл отдельно, зелёный, с серебряной буквой «Л», и Лиззи надела его в тот же вечер, чувствуя странное тепло, не имеющее отношения к шерсти. Но подарок от Фреда был другим. Маленький пузырёк с зельем — изумрудно-зелёным, как её глаза. К нему прилагалась записка: «Бодрящий настой. Версия 2.0. Убрал привкус болота. Добавил мяты, как ты просила. Действует восемь часов. Если не подействует — я больше не Фред Уизли, а Фред Бесполезный. С Рождеством, Фосетт. Ф.» Она выпила зелье в первое же утро после каникул, когда нужно было встать на тренировку в шесть утра. Оно работало идеально. И пахло мятой. Им. --- Январь в Хогвартсе был холодным и серым, но в подземельях Слизерина всегда царил полумрак, не зависящий от погоды. Лиззи сидела в гостиной, перебирая конспекты по Трансфигурации, когда Блейз опустился в кресло напротив. — Ты сегодня рассеянная, — заметил он без предисловий. — Я не рассеянная. — Ты перелистнула одну и ту же страницу трижды. Я считал. Лиззи отложила пергамент и уставилась на него. Блейз был единственным, с кем она могла не притворяться. Единственным, кто видел её без брони. — Блейз, — сказала она медленно, — что ты делаешь, когда... когда понимаешь, что кто-то стал тебе важен? По-настоящему важен. Не как друг. Блейз моргнул — для него это было выражением крайнего удивления. — Ты спрашиваешь у меня совета? О чувствах? — он откинулся в кресле. — Кажется, мир перевернулся. — Не ёрничай. Я серьёзно. — Я понял. — Он помолчал. — Скажи мне одну вещь. Тот рыжий гриффиндорец — он делает тебя счастливой? Или просто бесит? Лиззи задумалась. Вопрос был простым, но ответ — сложным. — И то, и другое, — признала она. — Он бесит меня до скрежета зубов. Но когда его нет рядом, я... замечаю его отсутствие. Это как тишина в комнате, где раньше играла музыка. Вроде бы ничего страшного, но чего-то не хватает. Блейз долго смотрел на неё. Потом едва заметно улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которую он приберегал для неё одной. — Тогда не усложняй, Лиззи. Ты всегда всё усложняешь — это твой слизеринский дар. Но некоторые вещи просты. Если он делает тебя счастливой — будь с ним. Если нет — не будь. А факультеты, репутация, мнение окружающих... — он небрежно махнул рукой, — это пыль. Ты умнее пыли. — С каких пор ты стал философом? — С тех пор как ты начала влюбляться в гриффиндорцев. Кто-то же должен сохранять здравый смысл в этой дружбе. Лиззи швырнула в него подушкой, но в груди разливалось тепло. Блейз, как всегда, попал в точку. --- Всё случилось в середине февраля. Не запланированно, не просчитано — что для Лиззи было совершенно нетипично. Но, возможно, именно в этом и была суть. Они договорились встретиться вечером в Выручай-комнате. Не для чего-то особенного — просто побыть вдвоём, подальше от чужих глаз. Комната, как всегда, угадала их желание: она превратилась в небольшое помещение с камином, где горел живой огонь, с широким диваном, застеленным пледами, и книжными полками по стенам. Окно — не настоящее, но очень убедительное — выходило на заснеженный лес. Фред пришёл первым. Он сидел на диване, вертя в пальцах какую-то безделушку, когда дверь открылась и вошла Лиззи. Она сбросила мантию, повесила её на спинку стула и осталась в простом свитере и джинсах. Никаких масок. Никакой брони. — Привет, Фосетт. — Привет, Уизли. Она села рядом, но не слишком близко. Между ними оставалось расстояние — физическое, но не эмоциональное. — Как прошёл день? — спросил он. — Длинно. Снейп снова был в ударе. А у тебя? — Макгонагалл задала эссе на три фута. Я написал «трансфигурация — это сложно» двадцать раз разным почерком. Она оценила креативность, но баллы всё равно сняла. Лиззи фыркнула. — Ты безнадёжен. — Знаю. Поэтому мне и нужна ты. Он сказал это легко, но в комнате вдруг что-то изменилось. Слова повисли в воздухе, и Лиззи повернула голову. Фред смотрел на неё — без привычной ухмылки, без шутливого прищура. Серьёзно. Тепло. — Зачем я тебе нужна? — спросила она тихо. — Не знаю, — ответил он честно. — Просто... нужна. Когда тебя нет, я думаю о тебе. Когда ты рядом, я хочу, чтобы ты была ещё ближе. Это пугает, если честно. Я не привык быть серьёзным. Но с тобой у меня не получается иначе. Лиззи почувствовала, как сердце забилось быстрее. Она хотела ответить что-то колкое, что-то в их обычном стиле — но не смогла. Потому что он был прав. Потому что она чувствовала то же самое. — Ты мне тоже нужен, — сказала она. — Не знаю, зачем. Не знаю, как это работает. Но ты нужен. Они замолчали. Огонь в камине потрескивал, тени плясали на стенах. Фред медленно протянул руку и коснулся её щеки. Кончиками пальцев, едва ощутимо. Лиззи не отстранилась. — Можно? — спросил он тихо. Вместо ответа она подалась вперёд и поцеловала его сама. Это был не первый их поцелуй — первый случится позже, в Отделе Тайн, после битвы и страха. Но этот, в Выручай-комнате, был важнее. Потому что он был выбором. Спокойным, осознанным выбором двух людей, которые перестали притворяться. Фред ответил на поцелуй — мягко, но настойчиво. Его руки обняли её за плечи, притягивая ближе, и расстояние между ними исчезло. А потом всё закружилось — но не хаотично, а как в медленном танце, где каждое движение отзывается в следующем. Огонь в камине стал теплее. Тени на стенах — глубже. Время замедлилось. Они двигались интуитивно, неловко, искренне — как два человека, которые делают шаг в неизвестность, но делают его вместе. Его поцелуи на её шее, её пальцы в его волосах, шёпот, который ничего не значил и значил всё одновременно. Он называл её «Лиззи» — не «Фосетт», а «Лиззи», и от этого имени, произнесённого его голосом, у неё перехватывало дыхание. Она называла его «Фред» — не «Уизли», а «Фред», и каждое такое обращение было признанием. Они не торопились. Они узнавали друг друга заново — не как соперников по квиддичу, не как партнёров по зельям, не как странную пару из враждующих факультетов. А как юношу и девушку, которые нашли друг в друге что-то настоящее. И когда всё закончилось, они лежали под пледом, глядя в огонь, и молчали. Но это было хорошее молчание. Наполненное. Тёплое. — Лиззи, — позвал Фред. — М? — Я, кажется, влюбился. Она повернула голову и посмотрела на него. Он был взлохмачен, расслаблен и улыбался той самой улыбкой, которая когда-то выводила её из себя. Теперь она казалась ей самой прекрасной вещью на свете. — Кажется? — переспросила она. — Ну, процентов на девяносто пять. — А остальные пять? — Остальные пять — это вероятность, что ты меня сейчас стукнешь. Лиззи не стукнула. Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза. — Я тоже, — сказала она. — Процентов на девяносто шесть. — Всего на процент больше? Какая самоуверенность. — Я слизеринка. Мы всегда впереди. Фред тихо рассмеялся и поцеловал её в макушку. Они пробыли в Выручай-комнате до поздней ночи. Говорили о всякой ерунде — о детстве, о квиддиче, о том, как Фред впервые взорвал котёл (в три года, случайно, и с тех пор не мог остановиться). Лиззи рассказала ему о своём отце, о том, как он учил её летать на старой метле. Фред рассказал о Молли, о том, как она однажды в одиночку справилась с садовыми гномами, вооружившись только сковородкой. Они смеялись. Они спорили. Они снова целовались — медленно, лениво, без спешки. А когда Лиззи наконец вернулась в слизеринскую гостиную, Блейз, дремавший у камина с книгой, поднял голову и окинул её долгим взглядом. — У тебя свитер наизнанку, — заметил он. Лиззи опустила глаза и выругалась. — И ты сияешь, — добавил Блейз. — Как новогодняя ёлка. Это даже немного пугает. — Заткнись, Забини. — Не буду. — Он перевернул страницу. — Но я рад за тебя. Правда. Только попроси Уизли не разбивать тебе сердце, иначе мне придётся с ним поговорить. А я не люблю разговоры. — Ты ему угрожаешь? — Я ему обещаю, — поправил Блейз. — Это другое. Лиззи покачала головой, но, проходя мимо, легко коснулась его плеча — жест благодарности, который Блейз понял без слов. А в гриффиндорской башне Джордж Уизли сидел на подоконнике и ждал. Когда Фред наконец появился — в два часа ночи, с глупой улыбкой и в мятой рубашке, — Джордж не сказал ни слова. Только поднял бровь. — Ни слова, — предупредил Фред. Джордж поднял руки в притворной капитуляции. — Я молчу. Но завтра за завтраком ты мне всё расскажешь. — Не расскажу. — Расскажешь. Ты никогда не умел скрывать от меня такие вещи. У тебя на лице всё написано. Фред бросил в него ботинком, но Джордж увернулся и рассмеялся. А потом, когда Фред уже залезал в кровать, тихо добавил: — Я рад, братец. Она хорошая. Фред ничего не ответил, но в темноте улыбнулся. На следующее утро за завтраком Лиззи и Фред сидели за разными столами, но то и дело обменивались взглядами. Джордж это заметил. Блейз заметил. Анджелина, сидевшая рядом с Лиззи (она специально пересела, чтобы «поговорить о тренировках»), заметила и тихо сказала: — Я же говорила. Вы созданы друг для друга. — Мы не созданы друг для друга, — возразила Лиззи, но без убеждения. — Просто... так вышло. — Ну да, — хмыкнула Анджелина. — Случайно. Как бладжер в квоффл. Лиззи улыбнулась в свою тыквенную кашу и ничего не ответила. Впереди был Турнир. Впереди были опасности. Впереди была война, о которой пока только шептались. Но сейчас, этим февральским утром, она позволила себе быть просто счастливой девушкой, которая смотрит на рыжего парня через Большой зал и знает, что вечером он снова будет ждать её в Выручай-комнате. И этого было достаточно.