Глава II

5 лет назад

***

Утро начиналось не со света, а с запаха. Ещё до того, как за щелью в ставнях проступала бледная полоска рассвета, Юки чувствовала его — густой, древесный, непоколебимо родной аромат тлеющих углей в очаге. Он пропитывал всё: грубые деревянные стены их дома, соломенные циновки татами, даже тихий воздух в комнате, где она спала. Это был запах дома Камадо. Запах устойчивости. Юки открыла глаза, не двигаясь. Потолок из тёмного дерева был знаком до каждой сучковатой щербинки. Лёгкий туман собственного дыхания таял в прохладе предрассветного часа. Она прислушалась к телу — лёгкие, как два стянутых шёлком колокольчика, вибрировали с каждым вдохом. Сегодня было терпимо. Только глухая тяжесть в глубине груди, знакомая, как собственная тень. Болезнь была знакома ей столько, сколько она себя помнила. Практически не было дня, когда она могла проснуться в полном спокойствии, не чувствуя лишней тяжести в горле. Её тело, и без того хрупкое, часто одолевал сильный жар, а кровоточащие лёгкие заставляли забеспокоиться каждого. Лекари, даже если и приходили когда-то в их дом, не появлялись больше. По крайней мере, Юки не помнила их. Но отчётливо в её детских и уже таких смышлёных глазах остался образ плачущей матери в объятиях отца после её особенно сильного приступа. Она обуза для семьи. Из-за перегородки донёсся сдержанный кашель отца. Низкий, влажный, выворачивающий наизнанку. Юки замерла, непроизвольно затаив дыхание. Потом послышались тихие, уверенные шаги матери — мягкий шорох кимоно по полу, звон глиняной крышки о котёл. Запах сменился, обогатился: к тлеющим углям добавилась сладковатая душистость варящегося риса и лёгкая горчинка лечебных трав. Мать уже начала готовить отвары. Для Танджиро же запахи были чем-то особенным. Это был его дар — уникальный, почти невозможный. Он мог проснуться раньше всех, вдохнуть воздух и сказать: «Мама готовит рисовую кашу с бататом». И ни разу не ошибся. Мог определить настроение Юки по едва уловимому оттенку её запаха — когда ей больно, когда она врёт, что всё в порядке, когда она просто хочет, чтобы её оставили в покое. Первым чувствовал, когда отец начинал кашлять глубже, надрывнее — ещё до того, как сам отец это замечал. Первым знал, кто разбил кружку, кто стащил сладкую булочку, кто плакал в углу, спрятавшись от всех. Юки не завидовала. Это было бы странно — завидовать солнцу за то, что оно светит. Танджиро просто был таким. Старшим. Любимым. Тем, кто всегда лучше, быстрее, сильнее. Но когда он смотрел на неё — на её бледное лицо, на её тонкие пальцы, на её слишком тихое дыхание, — в его глазах не было превосходства. Только тревога. Только желание защитить. Юки медленно поднялась, сдерживая порыв собственного кашля, который всегда клубился в груди по утрам. Она надела простое синее кимоно, обвязалась мягким поясом и, не причёсывая распущенные чёрные волосы, вышла в общую комнату. Центром их мира и спокойствия был очаг. В нём, даже летом, тлело несколько увесистых поленьев, поддерживая жизнь в доме. Отец, Танджуро Камадо, сидел рядом на циновке, закутанный в стёганое одеяло. Его лицо, исхудавшее от болезни, было обрамлено чёрными с проседью волосами. Но глаза — тёмные, глубокие, как лесное озеро ночью, — были спокойны. Он улыбнулся ей, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — Доброе утро, Юки, — его голос был хриплым, но тёплым. — Доброе утро, отец, — она ответила почти шёпотом, поклонившись. Мать, Киэ, стояла у стола, растирая в ступке сушёные хризантемы и корень солодки. Её движения были плавными, экономичными, словно танец. Она обернулась, и её лицо, всегда немного уставшее, озарилось светом. — Ты уже на ногах? Иди, умойся. Рис почти готов. Танджиро на роднике. Юки кивнула и вышла на узкий деревянный настил, огибавший дом с южной стороны. Утренний воздух укусил щёки холодной свежестью. Их дом стоял на отшибе, на склоне горы, окружённый кедрами и криптомериями. Внизу, в долине, ещё клубился ночной туман, белый и безмолвный, как парное молоко. Она глубоко вдохнула, впуская в напряжённые лёгкие хрустальную зимнюю свежесть. Раздался топот ног по тропинке. Из-за поворота, обливаясь брызгами, выбежал Танджиро. На его спине, закреплённая верёвками, болталась огромная деревянная кадка, доверху наполненная водой. Его лицо, красное от напряжения и холода, сияло энергией. — Юки! Доброе утро! — он почти кричал, широко улыбаясь. От него пахло ледяной родниковой водой, потом и безудержной, мальчишеской жизненной силой. Этот запах всегда заставлял её сердце биться чуть ровнее. — Доброе утро, нии-чан. Тяжело? — Ничуть! — он с грохотом поставил кадку на подставку у крыльца. — Вода сегодня особенно чистая! Хочешь, я принесу тебе немного, чтобы умыться? Она покачала головой, улыбаясь его неуёмности. — Я сама. Иди, отдохни. Будничный ритуал умывания холодной водой заставил её вздрогнуть, но освежил мысли. Она посмотрела на своё отражение в почти неподвижной поверхности воды в деревянном тазу. Бледное лицо, слишком большие тёмные глаза. Она поднесла руку к левому виску, где под чёлкой скрывался бледный, едва различимый шрам, похожий на след от язычка пламени. Он не болел. Он просто был. Как напоминание. Она быстро отвела руку.

***

Завтрак был тихим и церемониальным. Сидели вокруг низкого стола. Танджиро и младший брат Такео жадно уплетали рис. Незуко, сидевшая рядом с Юки, клевала носом, и старшая сестра незаметно поправляла ей спадающую на лоб чёлку. Рокута, самый младший, капризничал, и мать тихонько уговаривала его съесть ещё ложку. Отец ел медленно, маленькими порциями, запивая густым травяным отваром. Юки следила за его руками — большими, когда-то сильными, а теперь с проступающими суставами, — и чувствовала знакомое, тягучее чувство вины. Его слабость была её наследством. Его тихие приступы кашля отзывались эхом в её собственной груди. После завтрака началась ежедневная работа. Танджиро и Такео ушли в лес за хворостом. Мать принялась за стирку. Отец, немного отдохнув, уселся у очага с плетёными корзинами и начал плести из бамбука и лозы — его изделия славились в окрестных деревнях и были одним из их немногих заработков. Юки отвела Незуко и Рокуту в маленькую комнатку, где хранились их нехитрые игрушки — деревянная лошадка, несколько камушков с нарисованными лицами, кукла из лоскутков. Она села у окна с корзинкой для штопки. Её задача была проста — привести в порядок поношенную детскую одежду. Игла ловко скользила в её тонких пальцах, вдевая серую нитку в серую ткань. Это была медитация. Каждый стежок — упорядочивание маленького кусочка мира. Звук шитья сливался с потрескиванием очага, с бормотанием детей, с далёким стуком топора Танджиро в лесу. Иногда её накрывало. Волна жара поднималась изнутри, к горлу подступал знакомый металлический привкус. Она откладывала шитьё, закрывала глаза и дышала медленно и глубоко, как учил отец: «Представь, что твоё дыхание — это мягкий свет, который наполняет каждую клеточку и уносит с собой жар». Она концентрировалась на дыхании, чувствуя в груди не только болезненный хрип, но и нечто большее, что таилось в недрах самого её существа. Она не могла дать названия этому чувству, будучи ещё совсем малышкой. Через месяц Юки исполнится десять лет. К полудню Танджиро вернулся, его запах теперь был густо замешан на земле, смоле и здоровой усталости. — Юки! — позвал он, выглядывая в дверь. — Пойдём, проветримся. Солнце сегодня чудесное! Она колебалась, взглянув на кучу недоделанной работы. — Иди, дочка, — тихо сказал отец, не отрываясь от плетения. Его пальцы, тонкие и ловкие, переплетали лозу. — Воздух полезен.

***

Они вышли на задний двор, где на солнце сушились связки трав и грибов. Танджиро принёс простую циновку и постелил её на небольшую лавочку из хрупких дощечек. Они сели рядом, плечом к плечу, молча глядя на расстилающуюся внизу долину. Туман уже рассеялся, открыв покосившиеся крыши далёкой деревушки и ленту реки. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Танджиро, всегда прямой. — Нормально. Сегодня спокойный день. — Это хорошо, — он выдохнул, и его плечо, касавшееся её, слегка расслабилось. — Знаешь, сегодня на роднике я видел след кабана. Огромный! Может, как-нибудь… Он замолчал, вспомнив, что охота — не для неё. Его лицо на мгновение окрасилось лёгкой досадой — не на неё, а на обстоятельства. — Расскажи лучше, что видел в лесу, — мягко попросила Юки. И он рассказывал. О старом дубе, где теперь живёт белка. О ручье, который изменил русло после прошлых дождей. О птичьих гнёздах. Его слова были простыми, но в них была такая живая, подробная любовь ко всему сущему, что Юки слушала, закрыв глаза, и представляла себе каждый лист, каждый камешек. Его голос и его запах — чистый, как горный поток, — были для неё лучшим лекарством. Внезапно Танджиро напрягся, как делал это всегда, когда его обоняние улавливало нечто иное. Слабый, приторно-сладкий запах, скрытый под ароматами леса и земли. Он был едва уловимым, как воспоминание о кошмаре. Он вздрогнул. — Что такое? — сразу насторожилась Юки. — Ничего, — он заставил себя улыбнуться. — Подумалось. Пора возвращаться, нужно помочь маме с обедом. Вернувшись в дом, она украдкой посмотрела на отца. Он сидел в той же позе, но его плечи были чуть более ссутулены, а дыхание — чуть более прерывисто. Он ловил её взгляд и снова улыбался, но в его тёмных глазах она видела то же, что чувствовала сама: тихую, постоянную готовность к боли.

***

После обеда, когда младшие укладывались на послеобеденный сон, а Танджиро с Такео ушли проверять капканы, в доме воцарялась особая тишина. Отец дремал у очага. Мать села рядом с Юки с собственной работой. — Как твой кашель сегодня? — спросила мать, не глядя на неё, сосредоточившись на разглаживании ткани. — Не беспокойся, мама. Всё в порядке. — Не ври мне, Юки, — голос Киэ был тёплым, но твёрдым. — Я слышала, как ты ночью сдерживалась. Юки опустила глаза. Она не могла врать матери. Мать чувствовала всё — каждое изменение в ритме дыхания, каждый подавленный вздох. — Прости. — Не извиняйся. Просто… не держи в себе. Кашель — это всего лишь кашель. — Мать положила свою руку, шершавую от работы, но невероятно нежную, поверх её руки. — Твой отец… он всегда говорит, что наша сила не в том, чтобы не болеть, а в том, чтобы жить с этим, не теряя тепла в сердце. Они сидели так несколько минут, и это молчаливое единение было крепче любых слов. Запах матери — чистого хлопка, травяного мыла и безграничной, спокойной любви — обволакивал Юки, как защитный кокон.

***

Вечер приходил рано, особенно в их гористой местности. Танджиро вернулся с пустыми руками, но в отличном настроении — он нашёл гнездо с ещё не оперившимися птенцами и даже не потревожил его. Такео нёс охапку сушняка. Дом наполнялся запахами вечерней трапезы — на этот раз это была похлёбка с диким луком и скромными кусочками вяленой рыбы. Перед сном был ещё один ритуал. Отец, собрав последние силы, подходил к маленькой нише в стене, где стояла семейная святыня, и зажигал тонкую благовонную палочку. Дымок, пряный и не похожий на дым очага, вился тонкой струйкой. Он молился тихо, почти беззвучно. Юки не молилась словами. Она просто вдыхала этот смешанный запах — сандала и лёгких трав — и чувствовала необъяснимую связь не только с этой комнатой, но с чем-то огромным и древним, что дремало в их крови. Потом отец, к всеобщему удивлению, медленно поднялся и подошёл к сундуку в углу. Он достал оттуда что-то, завёрнутое в старую ткань цвета индиго. Развернул. В ней оказалась какая-то аккуратно сложенная одежда, похожая на нечто церемониальное. И небольшая палочка с привязанными к её концу колокольчиками, забавно играющими при каждом движении. А на специальных ответвлениях висели кусочки ткани, похожие на язычки пламени, играющие в костре. — Нам приходится иметь дело с огнём, — сказал отец тихим, но чётким голосом. — И чтобы нас миновали травмы и беды, мы каждый Новый год приносим богу огня особый танец и наши молитвы. Его слова лились медленно, как мёд. Он рассказывал не о битвах, а о благодарности. О танце, который исполняли богу огня, чтобы поблагодарить за тепло очага, за свет солнца, за здоровье семьи. Его руки, слабые от болезни, начинали двигаться в воздухе, очерчивая плавные, завораживающие круги. В свете очага его тень на стене оживала, превращаясь в могучего, грациозного танцора. Юки смотрела, затаив дыхание. Она видела этот танец каждый год, в канун Нового года, но каждый раз это было заново. И каждый раз, глядя на плавные, текучие движения отца, она чувствовала не красоту, а странное, глубинное узнавание. Что-то в её крови отзывалось на эти жесты. И вместе с этим приходящим чувством силы в глубине груди закипал тот самый предательский жар, предвестник бури. Она сжала кулаки, уткнувшись ногтями в ладони, и сосредоточилась на запахе благовоний, на запахе отца — лекарственной горечи и несгибаемой воли. Когда история закончилась и посох был снова убран, атмосфера в комнате стала зыбкой, наполненной невысказанным. Младших укладывали спать. Юки помогала матери убирать остатки ужина. Потом она вышла на крыльцо сделать последний глоток воздуха перед сном.

***

Ночь была ясной и холодной. Миллионы звёзд, немыслимо ярких вдали от людских огней, усыпали чёрный бархат неба. Дым из трубы теперь стелился тонкой, почти прозрачной струйкой. Всё затихло. Она стояла, глядя в темноту леса, и вдруг поймала тот самый приторно-сладкий запах, который встретился им с братом в лесу ещё днём. На этот раз он был чуть отчётливее. И чуть ближе. Сердце её ёкнуло, но не от страха, а от странного, леденящего предчувствия. Это был запах чего-то чужеродного. Чего-то, что не вписывалось в идеальную, хрупкую цикличность их мира. Она обернулась, чтобы посмотреть на освещённый квадрат двери, за которой слышался смех Такео, бормотание Рокуты и спокойный голос отца, что-то говорившего матери. Запах дома хлынул навстречу — дым, дерево, любовь, болезнь, жизнь. Юки глубоко вдохнула, запечатлевая этот миг, этот запах, это тепло. Потом, сжавшись от внезапного приступа холода, который шёл не снаружи, а изнутри, она тихо закрыла дверь, отгораживая уютный свет очага от безмолвной, звёздной тьмы.