Глава I

      Память согревает человека изнутри и в то же время рвёт его на части.

***

Первым пришло ощущение тепла — но не того, доброго, от очага, а липкого, болезненного, внутреннего жара, будто мои внутренности тлели без пламени. Потом пришла боль. Она была не локализованной, а тотальной, вселенской. Каждая молекула моего существа кричала тихим, пронзительным визгом. Особенно грудь — там, в лёгких, будто застрял раскалённый нож, поворачивающийся при малейшей попытке вдохнуть. Ноги были тяжёлыми, мёртвыми, чужими, но от них к мозгу тянулись тупые, пульсирующие сигналы беды. И голова… Голова была хрупким фарфоровым шаром, который кто-то неустанно раскачивал, вызывая тошнотворную качку мира даже за закрытыми веками. Я не могла пошевелиться. Не могла открыть глаза. Существовала только эта триада: жар, боль и смутное знание, что я есть. Что-то вроде «я». Но что это за «я» — было погребено под обломками. Проплывали звуки, искажённые, будто доносившиеся из-под воды: «…температура не падает… сорок… риск для мозга…» «…рёбра срастутся… но лёгкие… осложнения…» «…говорила ли что-нибудь? Имя?» «…ничего. Только плачет во сне…» Плачет? Разве это я? У меня не было сил на слёзы. Только на этот внутренний, бесконечный пожар. Иногда сквозь боль пробивались запахи. Резкий, обжигающий нос спирт. Горьковатая полынь и что-то химическое, лекарственное. Пахло смертью — не внезапной и кровавой, а тихой, больничной, пахло бинтами, потом и сладковатым запахом гноя. И под всем этим — едва уловимый, но постоянный, как назойливый комар, запах пепла. Сухого, холодного пепла. Он жил где-то глубоко во мне, в самой памяти, которую я не могла достичь. А иногда и обрывки чего-то несуществующего всплывали в голове, как внезапно принесённый ветром бумажный кораблик, обречённый утонуть в луже сомнения. Казалось, я просто схожу с ума, видя обрывки неслучившейся со мной жизни — ласковое прикосновение женщины с приятным голосом, звон колокольчиков посреди снежного леса, смех и улыбки детей. Или они были всего лишь миражами, порождёнными жаром? Я не знала ответа. Время потеряло смысл. Это могли быть минуты, часы или века погребения в этой агонии. Но однажды, после очередной волны жара, сотрясшей меня изнутри, веки оказались не такими свинцовыми. С невероятным усилием, от которого закружилась и без того плывущая голова, я приоткрыла их. Свет был тусклым, рассеянным, но для моих погружённых во тьму нервов он резал как лезвие. Я снова захлопнула веки, и из глаз по вискам потекли горячие, солёные капли. Не от эмоций. От чисто физической перегрузки. Я попыталась снова. Медленнее. Щёлочкой. Потолок. Незнакомый. Деревянные балки, светлые, почти белые. Бумажная ширма на окне, смягчающая дневной свет. Я лежала на чём-то мягком. На кровати? Почувствовала ткань простыни под кончиками пальцев — грубоватую, но чистую. Я попыталась повернуть голову. Боль в шее и черепе взвыла новым, огненным хором. Мир накренился, поплыл, в глазах замелькали чёрные точки. Но я увидела. Комната. Небольшая, почти пустая. Кроме моей кровати — низкий столик с кувшином и чашкой. На стене — свиток с иероглифом, которого я не могла разобрать. И запахи… здесь они были чётче. Лекарства. Антисептики. И… цветы? Слабый, сладковатый аромат, перебивающий больничную вонь. И ещё кое-что. Кто-то был здесь. Рядом, на маленькой скамеечке у моего изголовья, сидела девушка. Маленькая, хрупкая на вид, с большими, не по-детски мудрыми глазами цвета фиалкового аметиста. Её тёмные волосы были аккуратно убраны, на плечах — белое хаори с узором из бабочек. Она что-то писала в блокноте, её движения были быстрыми, точными, как у птички. Она тоже пахла — сладким, почти конфетным ароматом, но под ним сквозила тончайшая, смертельно опасная горечь, как у ядовитого цветка. Бабочки… прошептало сознание. Столп? Девушка с фиалковыми глазами заметила движение ресниц. Она отложила блокнот и наклонилась. Её лицо оказалось совсем близко. Улыбка. Постоянная, милая, непроницаемая улыбка играла на её губах, но не достигала глаз. — Вы наконец к нам вернулись, — голос был высоким, мелодичным, но в нём, как и в запахе, чувствовалась стальная, холодная прослойка. — Жар почти спал. Это хороший знак. Я не поняла ни слова. Попыталась открыть рот. Из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох и немедленный, судорожный спазм, рвущийся наружу кашлем. Я сдержала его, скривившись от новой волны агонии в груди. — Тсс, не пытайтесь говорить, — девушка-бабочка положила прохладную ладонь мне на лоб. Прикосновение было лёгким, профессиональным. — Сначала давайте установим базовые вещи. Меня зовут Кочо Шинобу. Сейчас вы в моём поместье, в полной безопасности. Неделю назад вас доставили сюда… в очень плохом состоянии. Она помедлила, явно подбирая слова, прежде чем сказать это. Неделя. Эта информация отозвалась гулким эхом где-то на подкорке сознания. Неделя, вычеркнутая из жизни. Неделя, о которой я ничего не знала. Шинобу не ждала ответа. Она взяла с тумбы небольшую деревянную палочку с привязанным к ней кусочком ваты, смочила её в чашке с водой и осторожно провела по моим потрескавшимся губам. Влага оказалась обжигающей и райской одновременно. — Не пытайтесь говорить, — посоветовала Шинобу, и её голос, несмотря на мягкость, прозвучал как приказ. — Ваше горло сильно повреждено. Вы долго были без сознания. Вам нужно набраться сил. Аой, — обратилась она к девушке в синем, которая стояла у двери, — принеси, пожалуйста, бульон. Девушка — Аой — коротко кивнула и вышла. Шинобу снова перевела взгляд на меня, и её улыбка стала чуть шире. — Вы, должно быть, очень напуганы и сбиты с толку, — сказала она, но в её голосе не было вопроса. — Это нормально. Не пытайтесь сейчас ничего понять. Просто отдыхайте. Я снова попыталась заговорить. Мне нужно было спросить. Нужно было знать. Я должна была заполнить эту зияющую, сводящую с ума пустоту внутри. Собрав все силы, я снова разлепила губы, и на этот раз из горла вырвался не просто хрип, а едва различимый, сорванный шёпот: — Что… со мной… случилось? Улыбка Шинобу на мгновение застыла. В её фиолетовых глазах промелькнуло что-то похожее на тень. Она отвлеклась, поправляя край одеяла. — Вы попали в беду, — сказала она, тщательно подбирая слова. — И получили очень серьёзную травму. Сейчас главное — восстановление. Подробности… — она сделала короткую паузу, — они сейчас не важны. Она лгала. Я чувствовала это. Не из злого умысла, а из желания защитить. Но от чего? Что могло быть страшнее той пустоты, что уже поселилась внутри? Прежде чем я успела задать следующий вопрос, дверь снова открылась. Вошла Аой с небольшим подносом, от которого шёл лёгкий пар. Запахло тёплым бульоном. — Вот, — сказала Шинобу, уступая место Аой, — поешьте. Вам нужны силы. Девушка поднесла чашку к моим губам. Бульон был почти безвкусным, но тёплым, и это тепло, разлившись по телу, на секунду притупило боль. Я сделала глоток, другой. Веки снова налились тяжестью. Усталость накатывала волнами, утягивая меня обратно в темноту. — Отдыхайте, — донёсся до меня голос Шинобу, уже словно сквозь вату. — Мы обо всём позаботимся. Я не услышала конца фразы. Тьма, на этот раз не пустая, а наполненная смутными, пугающими образами и далёким эхом чьего-то отчаянного крика, накрыла меня с головой.

***

Циклы продолжались. Короткие, мучительные проблески сознания в море жара, боли и беспамятства. Я не могла говорить. С трудом глотала жидкую, безвкусную похлёбку, которую мне вливал в рот кто-то из помощниц Шинобу. В основном я лежала, слушая обрывки, долетавшие сквозь сон. Голос Шинобу, спорящий с кем-то низким и хриплым: «…не может быть и речи о тренировках! Её лёгкие напоминают решето, а вы…» Тот же низкий голос, упрямый: «…видел её глаза. В них есть воля. Ей нужно направление…» «Она останется здесь. Пока не окрепнет. Я… позабочусь об этом». Прикосновения. Холодные пальцы Шинобу, проверяющие пульс, заглядывающие в зрачки. Грубоватые, но удивительно осторожные руки Аой, перевязывающие раны, меняющие простыни. И… другое. Иногда, когда боль становилась невыносимой и я металась в бреду, на лоб или руку ложилась большая, тёплая, шершавая ладонь. Она не гладила, не утешала словами. Она просто лежала там, твёрдая и неподвижная, якорь в бушующем море моих кошмаров. От неё пахло водой и снегом, и этим странным, тихим горем. Однажды, в период редкой ясности, я услышала, как Шинобу говорит кому-то в коридоре: — …физически идёт на поправку. Кости срастаются. Но психика… полная блокада. Травма такого масштаба… И другой голос, который я слышала лишь раз или два — спокойный, аналитичный, без эмоций: — Интересна её реакция на стимулы. И её врождённая болезнь… она не случайна. В ней есть закономерность. Почти как… Голоса затихли, словно заметив, что я не сплю. Закономерность? Какая закономерность? Мысль была слишком тяжёлой, и я снова провалилась в пустоту.

***

Это пробуждение было иным. Не из-под волн жара и бреда, а из глубокой, неестественно тихой тьмы. Боль была, но приглушённой, далёкой, как шум за стеной. Жар спал, оставив после себя слабость, пронизывающую до костей. Я лежала и смотрела в потолок. Была ночь. Комната освещалась лишь тонкой полоской лунного света из-под ширмы. Я была одна. Тишина была абсолютной и… ужасающей. Абсолютная, звонкая пустота забвения. Я попыталась что-то вспомнить. Хоть что-то. Имя «Юки» висело в пустоте, ни к чему не привязанное. Фамилии не было. Лица, которые должны были быть к нему привязаны, оставались размытыми тенями. Я знала, что была больна. Значит, была жизнь до болезни? Кто за мной ухаживал? Где был мой дом? Ничего. Только чёрная дыра, обрамлённая обрывками кошмара: снег, кровь, жёлтые глаза, всепоглощающий страх. Паника, тихая и леденящая, подползла к горлу. Кто я? Что я делаю в этой чужой, пахнущей лекарствами комнате? Почему моё тело — это карта боли и шрамов? Слёзы накатили сами, без рыданий, без звука. Они текли из глаз тёплыми, солёными ручьями, стекая в волосы и на подушку. Я не пыталась их остановить. В этом была моя единственная связь с реальностью — физическое ощущение горя. Я попыталась пошевелить рукой. Поднять её, чтобы вытереть слёзы. Движение было медленным, болезненным. И когда я провела тыльной стороной ладони по щеке, на грубом белом полотне простыни остались тёмные, ржаво-красные полосы. Я замерла, глядя на свои пальцы. Они были чистыми. Но изнутри, из горла, куда я не могла добраться, сочилась кровь. Я откашлялась тихо, и на ладони оказался тёмный, густой сгусток. Болезнь. Она никуда не делась. Она просто ждала своего часа в изломанном теле, напоминая, что даже если память ушла, её приговор остался в силе. Я лежала, глядя на кровавые пятна на простыне, чувствуя, как отчаяние превращается в немую, беспомощную истерику. Я была никем. Ничейной. Сломанной вещью в чужом месте, обречённой на медленное угасание. Дверь в комнату бесшумно отодвинулась. На пороге, залитый серебристым светом луны, стоял молодой парень. Не знаю отчего, но он показался… знакомым мне. Словно до этого мы уже виделись, но я понимала, что вижу его впервые. Высокий, прямой, как клинок. Его лицо в полумраке казалось ещё более замкнутым и суровым. Он вошёл, его взгляд скользнул по моему лицу, залитому слезами, по моей окровавленной ладони, по пятнам на простыне. Он не сказал ни слова. Не воскликнул, не побежал за Шинобу. Он просто подошёл к кровати и опустился на колени на татами рядом с низкой больничной койкой; его движения были медленными, чтобы не испугать. Я смотрела на него широкими, полными слёз и ужаса глазами. Он был чужой. Но в этой чудовищной пустоте он был… знаком. Единственная ниточка к чему-то, что было «до». Он посмотрел на мою окровавленную руку. Потом, с той же странной, неловкой осторожностью, он протянул свою. Его пальцы, длинные и сильные, коснулись моего запястья, едва ощутимо. Потом он взял ладонь — ту, что была в крови — и просто подержал её в своей, не вытирая, не отпуская. Его ладонь была тёплой и шершавой от мозолей. Настоящей. — Ты в безопасности здесь. В Поместье Бабочки. Шинобу… она лучший врач. Она не даст тебе умереть. — Он сделал паузу, его глаза, цвета глубокой ночной воды, смотрели прямо в мои, полные немого вопроса. — Я… я нашёл тебя. В лесу. Ты была одна. Он говорил со мной, как с диким, испуганным животным, которое вот-вот сорвётся с привязи и убежит в ночь, чтобы умереть. Он умолк, словно подбирая слова, которые давались ему тяжелее, чем любой бой. Я перестала плакать. Слёзы ещё стояли в глазах, но паника отступила, сменившись изнуряющей, бездонной усталостью и… крошечным, дрожащим чувством. Не надежды. Пока нет. Но присутствия. Ты не один. Кто-то понимает. Кто-то, кто пахнет снегом, печалью и странной, суровой добротой, держит твою окровавленную руку и не отпускает. Я не могла говорить. Но мои пальцы, лежавшие в его ладони, дрогнули. Слабо. Почти неощутимо. Молодой человек почувствовал это. Его каменное лицо не дрогнуло, но в самых глубинах его глаз, там, где жила вечная зима, что-то на миг оттаяло. Он кивнул, один раз, коротко и твёрдо. — Спи. Я буду здесь. И он остался. У меня не было ни сил, ни голоса, чтобы спросить, кто он, что делает здесь и почему пытается заботиться. Почему его лицо кажется мне знакомым, хотя я даже имени его не знаю.

***

Я снова заснула. Но на этот раз сон был не чёрным и не наполненным кошмарами. Он был просто тёмным и тихим. А в руке, даже во сне, я чувствовала шершавую, тёплую, нерушимую тяжесть.