Эпилог.

Месяц спустя. Время текло иначе в Малфой-мэноре. Может, дело было в огневиски, а может, в камине, который отбрасывал золотые блики на стены, помнившие ещё совсем других гостей. А может — в людях, которые сидели сейчас в этой гостиной, и в том факте, что никто из них ещё год назад не мог представить себе этот вечер. Месяц. Всего месяц прошёл с тех пор, как Драко Малфой перестал врать себе, и ей, и всему миру. Месяц с тех пор, как Гермиона Грейнджер перестала быть просто раздражающей коллегой из Отдела Тайн и стала его спокойствием, которого он так отчаянно желал. Она сидела на подлокотнике его кресла, и Драко чувствовал тепло её бедра даже сквозь ткань джемпера. Его рука лежала на её ноге — небрежно и собственнически одновременно, так, как касаются того, что принадлежит тебе по праву. Гермиона накрыла его пальцы своими, рассеянно поглаживая костяшки, и это отзывалось у него где-то в груди странным, непривычным теплом. — Я всё ещё не понимаю, — произнесла Пэнси задумчиво, разглядывая их поверх бокала, — как вы не поубивали друг друга в первую неделю. — Кто сказал, что мы не пытались? — отозвался Драко, и его губы дрогнули в той самой усмешке, которая когда-то заставляла половину Хогвартса мечтать о его смерти. Вторую половину — о его постели. — Просто у Грейнджер оказался неожиданный талант к рукопашному бою. — Я запустила в него книгой, — пояснила Гермиона. — Тяжёлой. По продвинутым чарам. — И промахнулась. — Я не промахнулась. Я целилась в голову. Книга попала ровно туда, куда я хотела. — В пах, — мрачно уточнил Драко. — Она хотела в пах. Невилл поперхнулся виски. Тео расхохотался — низким, гортанным смехом, от которого у любого, кто его знал, волосы вставали дыбом. Смех Тео Нотта означал, что где-то поблизости происходит что-то либо очень смешное, либо очень опасное. Чаще всего — и то, и другое одновременно. Пэнси закинула ноги на колени Невилла и устроилась уютнее. Её пальцы рассеянно перебирали воротник его рубашки. Со стороны они смотрелись как картина, которую никогда не повесили бы в галерее чистокровных семей: слизеринская принцесса и гриффиндорский герой. Но Пэнси было плевать. Она давно перестала измерять мир чистокровными мерками — примерно тогда же, когда Невилл Лонгботтом впервые поцеловал её так, что колени подогнулись. — Знаешь, Нотт, — протянула она, и её голос прозвучал обманчиво-лениво, — ты ведь у нас теперь главный купидон. Свёл Драко с Гермионой, сидишь тут, любуешься делом рук своих. Прямо мать-наседка. — Я бы предпочёл «архитектор судеб», — отозвался Тео. — Звучит величественнее. — Звучит как должность, за которую не платят. — А я и не говорил, что мои услуги бесплатны. Вы все у меня в долгу. Особенно ты, Малфой. Ты вообще должен мне пожизненный запас огневиски за то, что я избавил тебя от необходимости страдать молча. — Я не страдал, — процедил Драко. — Ты страдал, — хором сказали Гермиона и Пэнси. Невилл улыбнулся — тихо, но выразительно. Тео поднял бокал, салютуя дамам. — Вот видишь? Даже твоя женщина против тебя. Драко посмотрел на Гермиону. В каминном свете её волосы отливали медью и золотом, а глаза блестели тем самым огнём, который когда-то вызывал у него приступы ярости. Теперь этот огонь вызывал в нём совсем другие чувства. — Моя женщина всегда против меня, — сказал он. — В этом и смысл. — О, — Тео подался вперёд с интересом. — Это уже философия. Малфой, ты становишься сентиментальным. Ещё немного, и начнёшь писать стихи. — Я скорее выпью яд. — Не зарекайся. Месяц назад ты скорее выпил бы яд, чем признал, что спишь с Грейнджер. А теперь посмотри на себя. Драко посмотрел на свою руку на её бедре, на то, как её пальцы переплелись с его. Месяц назад он и правда скорее выпил бы яд. Жизнь определённо имела чувство юмора. И это чувство юмора было извращённым. Тео сидел в своём углу дивана и наблюдал. За Драко, который смотрел на Гермиону так, будто она была единственным источником света в комнате. За Пэнси, которая смеялась — нет, не язвительно, а по-настоящему, запрокидывая голову и открывая шею, — когда Невилл шептал ей что-то на ухо. За Гермионой, которая поправляла воротник Драко небрежным, собственническим жестом. Столько изменилось за месяц. Тео выглядел немного как режиссёр, который поставил пьесу и теперь смотрит премьеру из первого ряда. Вот только актёры на сцене были его друзьями. И они были счастливы. — О чём задумался? — Пэнси заметила его молчание. Конечно, заметила. Пэнси всегда всё замечала. — О том, что я чертовски хорош, — ответил Тео, даже не пытаясь скрыть самодовольство. — Посмотрите на себя. Две счастливые пары. И всё благодаря мне. — Твоя заслуга — только Драко и Гермиона, — возразила Пэнси. — Мы с Невиллом — независимый проект. — Вы с Невиллом — коллаборация моего вдохновения и твоего отчаяния. В Тео полетела подушка. Он перехватил её левитацией и уложил обратно на диван, не пролив ни капли виски. — Невилл, — Пэнси повернулась к нему, — ты аврор. Арестуй его. — За что? — улыбнулся Невилл. — За оскорбление чувств. Моих чувств. — У тебя есть чувства? — изумился Тео. — Я думал, ты их удалила где-то на пятом курсе. Сразу после того, как стала капитаном сборной по уничтожению чужой самооценки. — Я стала капитаном, потому что у меня были чувства. И эти чувства требовали выхода. — Бедный Хогвартс, — пробормотал Драко. — Бедный Хогвартс? — Гермиона подняла бровь. — Ты обзывал меня грязнокровкой шесть лет. Не тебе говорить о бедном Хогвартсе. — Я был ребёнком. — Ты был маленьким засранцем. — Я был маленьким засранцем, который не знал, как привлечь твоё внимание. — И поэтому ты решил, что «грязнокровка» — отличный способ? — Это сработало, — пожал плечами Драко, и его глаза блеснули опасным серебром. — Ты здесь. Гермиона закатила глаза, но губы дрогнули и уголки поползли вверх. Малфой ухмыльнулся, и она запустила в него виноградиной. Он поймал её ртом. — Моргана, — выдохнул Тео, — вы невыносимы. Просто невыносимы. Я создал монстров. — Ты создал любовь, — поправила Пэнси. — Терпи. Она поднялась с дивана с грацией, которая когда-то доводила до бешенства половину Хогвартса, а теперь просто заставляла Невилла смотреть на неё так, будто он выиграл в лотерею. Бокал блеснул в свете камина. — Так, — объявила она звонко. — Ещё один тост. — Ещё один? — Тео откинулся на спинку дивана. — Паркинсон, мы рискуем не дожить до утра. Алкогольное отравление — не самая героическая смерть. — Заткнись, Нотт. Это важный тост. Драко лениво повёл бокалом, Гермиона выпрямилась, почувствовав, как его пальцы скользнули выше по бедру. Невилл отставил бокал и приготовился слушать. Пэнси обвела их взглядом. — Я хочу выпить за последнего свободного человека в этой комнате, — произнесла она, и её губы изогнулись в улыбке, острой как лезвие. — За Теодора Нотта. Холостяка, который думает, что его сердце — музейный экспонат за бронированным стеклом. — Звучит как комплимент, — отозвался Тео, прищурившись. — Он им и является. Почти. — Пэнси склонила голову набок, разглядывая его с тем самым выражением, с которым кошка смотрит на мышь перед решающим броском. — Ты последний, Нотт. Все мы уже попались. Драко пал жертвой «Золотой девочки» — и даже не жалеет об этом. Я непостижимым образом оказалась в постели с героем войны — и, Моргана, кажется, я счастлива. А ты всё ещё свободен. Ничьё сердце не бьётся быстрее при звуке твоего имени, и твоё — тоже. Ты думаешь, это навсегда? — Я на это надеюсь. — Зря. — Она сделала глоток, не сводя с него глаз. — Потому что это ненадолго. Воцарилась короткая, но выразительная тишина. Драко усмехнулся в бокал, Гермиона спрятала улыбку, уткнувшись в его плечо. Невилл смотрел на Пэнси с тихим обожанием. Тео выдержал паузу и поднял бокал, салютуя Пэнси с той же ленивой грацией, с которой делал всё в этой жизни. — Ну, Паркинсон, — протянул он, — если пророчество должно сбыться, то хотя бы налейте мне ещё. Я не собираюсь встречать свою гибель трезвым. Тео такой Тео. Смех взорвал гостиную. Бокалы взметнулись вверх — пять хрустальных граней, пять судеб, пять человек, которые когда-то стояли по разные стороны войны, а теперь сидели в одной комнате и пили за то, что даже самые надёжные крепости рано или поздно падают. — За последнего свободного человека в этой комнате, — провозгласила Пэнси, и её голос звенел торжеством. — Но это ненадолго. — Это ненадолго, — эхом повторили все, и Тео закатил глаза, но бокал осушил до дна. За окнами Малфой-мэнора сгущались сумерки. В камине догорал огонь, отбрасывая на стены длинные тени. И где-то на краю вселенной, в том самом месте, где пишутся судьбы, перо уже выводило новую строку. Ту, в которой у Теодора Нотта, последнего свободного человека в этой комнате, больше не было ни единого шанса. Он пока об этом не знал. Но знал Драко.