Глава 3

      — Кто зачинщик? — Насира жрало бешенство. Он не собирался сдерживаться, и теперь кричал во все горло. — Я всех на корм зверью пущу! Кто вам сказал, что я такое одобряю?!       Отряд мялся, набившись и в без того тесное помещение выделенной рабочей комнаты. Тусклый свет хорошо освещал грязные лица, на которых Насир, однако, не видел и капли раскаяния, а тем более — понимания своей ошибки.       — Господин…       — Молчать! — Солдаты вздрогнули и опустили головы. — Раз назвались охотниками, так теперь думаете, что можете людей за животных принимать?       — Но она же ведьма…       — Она такой же человек! Закон един для всех, и если вы этого не понимаете, то я сегодня же всех отправлю на плаху! Ясно вам? — Они тряслись, как малые нашкодившие дети. Насира же била крупная дрожь. — Мы искали ведьмака. Что вы устроили?! Что будет с перемирием? Об этом не подумали?       — Ее же надо клеймить. Мы даже не знали, что тут кто-то живет.       — А вот это, — Насир наклонился к мужику, который решил высказать свое мнение, — уже не ваша забота.       — Но как же…       — Мне повторить? — почти ласково переспросил охотник, склонив голову набок. Солдат отступил. — Завтра я подниму вопрос о вашем отстранении от службы. Одно дело, когда вы провоцируете ведьм на улице. Другое — когда идет в прямое столкновение со всем сообществом.       — За что? Че мы такого сделали-то?! — Поднялся шум, от которого у Насира разболелась голова.       — Хватит! — Тяжелый кулак опустился на стол. Стопки писем посыпались на пол, а масляная лампа едва не опрокинулась. — Если я начну перечислять все, что вы сделали, дня не хватит. Пошли вон!       Недовольный отряд вывалился в коридор, освободив комнату. Дышать стало легче, но на душе скребли кошки. Насир уткнулся лицом в ладони и громко простонал. Работы наметилось — конца и края не видно.       Эта страна ему не нравилась. Холодно, сыро и противно. Влажный воздух камины не высушивали. Несколько месяцев прошло, а привыкнуть не получалось. Тоска по родным песчаным пейзажам грызла изнутри, по жаркому солнцу, редким оазисам в пустыне, где можно было остаться ни на одну неделю. Насир хотел, чтобы срок его службы побыстрее подошел к концу, и продлевать контракт не собирался.       Насир склонился над бумагами. Строчки плыли перед глазами, не желая облечься в слова. Перо застыло в онемевших пальцах над пустым листом донесения.       Что писать? Что подчиненные ему люди самовольно нарушили границы ведьмовского убежища, устроили пожар и едва не сожгли половину чащи? Что он, охотник, нанятый для соблюдения закона, не удержал собственных псов?       Хорош, Насир. Навел порядок. Молодец.       Перед глазами снова встал этот маленький домик, объятый пламенем. Сколько лет он в чаще простоял, пока не пришел отряд охотников? Простоял бы еще столько же, а то и пережил сам город. И так поступить…       Дом покинули незадолго до прихода отряда — в очаге тлели угли, в котелках остывали ароматные отвары, а дымок над деревьями был заметен издалека. Кому бы ни принадлежал домик, спрятали его хорошо. Если бы не сабля, Насир много раз проходил бы мимо. Но рубин отреагировал и обратил защитный купол в магическое крошево, открыв дорогу.       Эти испуганные глаза запомнятся надолго. Такие же, как в таверне. Взгляд загнанного в ловушку зверя. А после — ярость и ненависть. И девочку не осудить.       — Предки… — Скрипнуло кресло, Насир поднял голову и с тяжелым вздохом откинулся на спинку. — И вот что мне делать?       Снова склонившись над листом, он начал писать:       «При преследовании ведьмака Тайга…»       И сразу же смял бумагу, размазывая чернила. Ведьмака они не преследовали. Ведьмак ушел. Растворился в лесу, а дождь смыл все его следы, даже собаки не смогли учуять. А отряд, не получив добычи, решил найти другую. Проще. Слабее. Ту, что можно назвать ведьмой и перестать видеть в ней человека. И даже не найти, а просто напакостить бедной девчонке, лишив ее крыши над головой.       С другой стороны, они потеряли троих в этом происшествии. И, предки свидетели, Насиру было их совсем не жаль.       Зачесались ожоги под повязками. Те самые, которые оставила рыжая ведьма. Болезненное клеймо собственного проигрыша.       В дверь постучали. Сил принимать кого бы то ни было совершенно не осталось, но, видимо, приняв молчание за ответ, в кабинет вошли. Юный служка мялся на пороге, пока Насир не махнул рукой, приглашая войти.       — Господин, меня послал пастор… он очень просит вас зайти в церковь…       Мальчишка заикался и пялился в пол — лишь бы не смотреть на странного приезжего охотника.       — Подождет. — Голова разболелась.       — Но он сказал… сказал, что это срочно…       Насир поднял на служку взгляд. Тот оцепенел и снова отвернулся, сочтя, что узор на стене куда интересней хозяина кабинета.       — Передай святому отцу, — произнес охотник ровно, — что, если он хочет обсудить сегодняшнее торжество человеческой глупости, я приду после того, как остыну. Иначе разговор закончится плохо.       — Да, господин. — Дверь захлопнулась быстро, поставив жирную точку.       Идти к пастору никто не собирался. Этот вредный, нечистый на руку старикашка свято уверовал в свою неприкасаемость, а чувство собственной важности раздул до невероятных размеров. Он вполне серьезно полагал, что Насир, нанятый лично верховным инквизитором, находится и в его полном подчинении, и, откровенно говоря, охотнику это надоело.       Письмо на адрес Энда легло на бумагу легко — легче донесения о проваленном деле. Отправили послание быстро, и на душе от этого даже стало спокойнее.       Насир прошелся по комнате. Сидеть не хватало терпения, мысли не желали выстраиваться в ровную цепочку, то и дело возвращаясь к пожару.       За окном светило солнце. Люди гуляли по улицам, ругались на телеги и грязь. На востоке еще дымило. И ведь это еще додуматься надо…       Белела ажурная вуаль, перекинутая через подлокотник софы, выглядела инородно среди ярких подушек, оттого и цепляла глаз. Насир не знал, почему оставил ее, гнал мысли о теоретическом возвращении куска ткани хозяйке и успокаивался красивым узором. Он и правда был интересным. Пока у городских вуали плели в виде цветов и звезд, эта, словно паутинка, раскрывалась от центра причудливым переплетением нитей. Где-то узелки были толще, а где-то их не было вовсе. И никакой логики в этом узоре не прослеживалось.       Терпение кончилось. Насир вылетел из кабинета и на ходу привязал вуаль к поясу, рядом с саблей. Те солдаты, что еще не ушли из его дома, вытянулись при виде командира, но больше по привычке, чем из искреннего уважения. Кто-то опустил глаза, кто-то наоборот — смотрел с вызовом. Разбираться с этими олухами, пока непонятна вся ситуация, Насир не хотел. Его тянуло в лес, оценить масштаб произошедшего бедствия. И быть может, оправдать действия отряда.       Слуги по просьбе подготовили коня, теплую одежду и собрали еды в дорогу. На улице еще витал дождевой дух — пожалуй, единственная приятная особенность города. С гор ветер нес восхитительный свежий запах снега в любое время года.       Мимо церковной площади, мимо трущоб, прямо к восточным воротам, где стража накануне указала направление сбежавшего ведьмака, Насир скакал быстро. Оттуда — на тракт, где конь вяз в грязи и недовольно фыркал, соскальзывая с дороги во влажную высокую траву. Дальше, по грибной тропе вглубь леса, где солдаты вытоптали все звериные ходы. Рубин в сабле вспыхнул и погас, реагируя на магию. Именно здесь у поваленного трухлявого тополя начиналась территория ведьмы.       Конь, привязанный к дереву, совсем не возражал избавлению от седока и начал жевать колючий куст ежевики. Идти пришлось долго. Несколько раз Насиру казалось, что он заблудился, но именно камень в рукояти стал проводником в лесу. Чем сильнее тот светился, тем гуще была магия.       Через пару часов Насир ступил на черную траву и сглотнул.       Труп земли облетали стороной даже птицы. Здесь царило траурное молчание. Обугленные деревья торчали кольями, устремляясь в издевательски-чистое голубое небо. Пеплом под ногами рассыпались густые травы, некогда укрывавшие от посторонних глаз мелких жучков и грызунов. Со свистом дул ветер, плача по мертвой природе. И там, у самого края некогда цветущей поляны, стоял голый черный скелет дома.       Каждый шаг давался с трудом. Насир смотрел на разрушенный очаг, и его мутило. От жара уже ничего не осталось. Только сырой пепел, черные ребра балок и горький запах мокрой гари, который въедался в горло глубже дыма. Охотник остановился там, где раньше была дверь. Две обугленные петли торчали из почерневшего косяка, а на земле среди углей лежало совиное перо. Оно было грязным и слипшимся. На тонком очине еще держалась видимая золотая нить магии.       Оберег.       Что могло навредить людям? Переломленная пополам деревянная ложка? Или разбитая глиняная миска? Под ногой хрустнул гребень. Рядом лежали бусы. Простые, из дутого стекла, оплавившиеся от жара. О том, что здесь жила ведьма, говорили только котлы, покрытые копотью, да уцелевшие разноцветные камни.       И все. Это был обычный дом, о котором заботились, в котором жили, ели, читали, спали, лечили. Предки... да люди даже не знали о его существовании!       — Какой позор. — Насир закрыл рукой лицо и присел на корточки. Вуаль жгла пояс, давила на живот, и, будто в противовес ей, рубин в рукояти сабли вспыхнул. Камень слабо замерцал, пока родная ладонь не скрыла этот свет от внешнего мира.       Ветер поднял пепел и унес к опушке леса. Обугленные ветки заскрипели, как кости, направляя взгляд дальше. Новый шаг дался с трудом. Насир обошел дом и гору красной глины, прежде чем увидел серый простой камень, покрытый золой. Могила.       Вместо надписей, на нем грубо выдолбили растущий месяц, который обнимал восьмиконечную звезду. Узор полностью покрывал весь камень, неясно было, где его лицевая часть.       Насир обошел его и застыл. В раскуроченной земле зияла дыра. Стало страшно подходить и заглядывать на дно, но он знал, что это необходимо. Светлые доски длинного и широкого гроба выломали, и там, в прорехе, белели голые кости.       С губ сорвались ругательства. Эти сукины дети… те, кто ходил и кичился званием, положением и благородной работой, не просто сожгли дом ни в чем не повинного человека, но и осквернили могилу его родного.       Насир цеплялся за сырую землю, руками выцарапывал остатки гроба, сдирая кожу с пальцев. Насколько это было возможно, он поправил сломанные доски в надежде, что от веса земли они не провалятся внутрь, и снова закопал останки человека, бережно похороненного у этого леса. Неизвестно, кто это был, но отчего-то появилось ощущение, что он очень дорог девушке, жившей здесь. Туда же охотник закопал хлеб, вяленое мясо и вылил весь бурдюк вина, которое взял с собой.       — Я не имею права просить прощения, — сказал он тихо камню и положил руку на вуаль. Кружево успокаивало, грело, заставляло мыслить трезво, хотя так и подмывало по возвращении напиться в хлам, забыть все, что произошло, и жить дальше. Но совесть и этот кусок ткани не позволяли.       Насир вернулся к дому. Отпечатки солдатских сапог не интересовали. Они истоптали грядки, тропку, землю у крыльца. Среди пепла и грязи оранжевым пятном лежал раздавленный цветок. Календула. Девчонка выращивала лекарственные травы.       — Предки, сколько можно меня мучить? — Горестный смешок утонул под ногами.       Следы ведьмы нашлись не сразу. Пришлось вспоминать, где стоял сам Насир, куда смотрел, прежде чем увидел бледное перепуганное лицо среди деревьев. На небольшом холмике, среди дубов — там она стояла и оставила легкие маленькие отпечатки ног. Рядом лежала другая пара. Следы отличались от солдатских другой формой подошвы.       На влажной земле остался срыв: пятка, смазанная в сторону. На коре следы ногтей. Ведьма рвалась вперед, но ее удержали, оттащили и защитили от необдуманного поступка. Насир вздохнул, коснулся коры и посмотрел вглубь чащи. Сейчас искать уже бесполезно. Если этим невольным спасителем людей был Тайг, стоило сказать ему «спасибо». Хотя вряд ли он этому обрадовался бы.       Насир долго топтался на одном месте. Больше не искал и даже не думал размышлять о возможных направлениях побега колдунов. Он просто впитывал тишину испуганного леса.       Треснула ветка, распалив уголек надежды, что сейчас из-за деревьев выйдет маленькая рыжая ведьма. Но, увы, на пенек вскочила куница. Она поднялась на задние лапки, с интересом посмотрела на чужака и, грозно скрипнув в его сторону, исчезла в густом подлеске.       Насир прошел мимо дома, борясь с желанием поднять маленький фиолетовый камушек в развалинах. Охотник остановился напротив камня, спиной к огромному каштану, который только слегка лизнул огонь, и склонил голову.       — Я не знаю, кто ты, — налетел ветер, кинув пепел прямо в лицо, — но ты ей был дорог. Это видно. Пожалуйста, пусть она выживет.       Он сделал несколько шагов к лесной тропе, но остановился у самого края пепелища. Обернулся еще раз. Черный скелет дома стоял под чистым небом, и от него хотелось выть.       — Клянусь, — тихо сказал он и обвел взглядом пепелище, — за это ответят.       По дороге в город Насир почти загнал коня. Бедолага припал к кадке с водой, едва попав в руки конюха. Уже опустились сумерки, когда все из его отряда выстроились шеренгой в большом зале дома. Половина успела налакаться в тавернах, остальные сонно потирали глаза, игнорируя присутствие командира.       — Итак. — Тихие пересуды стихли, Насир заговорил: — Во время расследования всплыли некоторые детали.       Защелкали замки на дверях. Повинуясь приказу господина, слуги заперли помещение снаружи. На солдатах, кроме доспехов, ничего не было, а без оружия они могли только испуганно озираться по сторонам.       — Что происходит? — пискляво спросил один из мужчин.       — Правосудие, — ответил Насир и поднялся с софы. Десяток пар глаз уставились на него с непритворным ужасом. — Я лично побывал на месте пожара, который вы, как полные идиоты, назвали очищением. И нашел там много всего интересного. — Кто-то громко сглотнул. — Во-первых, как я и говорил ранее, полное неподчинение приказу. Во-вторых, суд без следствия.       — А чо там судить-то было, господин? — Усатый мужик даже приподнялся на носочках, чтобы его заметили. — Дом ведь ведьминский? Так там и всякие проклятые штучки были наверняка.       — Ты их видел? — повысил голос Насир и откинул полы халата. Сабля с рубином сверкнула золотом в тусклом освещении. — Если бы там было хоть что-то опасное, я бы это понял сразу. Ваше дело — слушать меня, а не своевольно палить все, что на глаза попадается.       Солдаты притихли и опустили головы. Пришлось сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться и снова говорить без срывов, хотя гнев душил, подталкивая изрубить этих глупых людишек на части.       — Девочка, которую лишили дома, делала лекарства. Вы даже не знали о ее существовании. Так с чего решили, что она занимается проклятьями? — Все молчали. — Кто вас надоумил, поведайте мне? — И снова в ответ тишина. Насир обвел всех тяжелым взглядом и облокотился на весело трещащий камин. — Что ж, ладно. Это мы решим потом, потому что имеется одно нарушение, на которое не сможет закрыть глаза даже верховный инквизитор.       Шепоток прошелся по ряду. Солдаты смотрели друг на друга с бледными лицами, после упоминания Его святейшества и всячески избегали пристального внимания охотника.       — Я спрашиваю последний раз, кто был всеобщим вдохновителем поджога и посчитал осквернение могилы благим делом? — Воздух потяжелел, наполнился запахом перегара и пота. Стоило больших усилий не сморщиться. — Не скажете сейчас сами, завтра, кроме звания и положения, лишитесь еще и каких-нибудь конечностей. Это я вам обещаю.       Никто так и не ответил, но несколько взглядов устремились на низкого пухлого мужика с красным носом. Он побледнел, после молчаливого предательства сослуживцев, и посмотрел на командира, который уже медленной походкой направлялся к нему.       — Господин… я… — Насир навис темной скалой, и солдат задрожал, попытался расправить плечи, придать своему виду больше важности, но выглядело это нелепо. — Но я не понимаю… — Солдат начал заикаться. — Мы же как лучше хотели. Ведьмино логово-то выгорело. Чего злитесь? Меньше заразы в лесу будет. — Он сглотнул, опустил голову и не видел, как с каждым словом темнеет лицо охотника. — А могилка та тоже ведьмовская была. Наверняка мамашка этой девки…       — Повтори, — тихо и хрипло приказал Насир, закипая от ярости.       — Я… говорю… — Солдат вздернулся и тут же сжался. Желваки на широкой челюсти командира напряглись.       — Повтори, — просипел он сквозь зубы. — Чтобы я точно знал, за какие слова завтра буду требовать твоей крови.       Солдат побледнел, упал на колени и пополз, как червь, к ногам заморского господина.       — Я не хотел… пощадите… у меня семья…       — Нет. — Насир пнул его от себя. — Ты хотел. — Он выпрямился и обратился к солдату рядом: — В карцер его. Без еды. Без разговоров. Кто подойдет к нему без моего разрешения — сядет рядом. С вами разберемся утром. А сейчас, — командир обернулся к остальному отряду, — скажите, кто и что брал из могилы?       Зачинщика увели, и вскоре паломничество потянулось к дому Насира. Несли все, даже то, что вообще не могло лежать в могиле. Существенные вещи обнаружились при обыске дома заключенного. Как позже рассказывали, пестрый зеленый шарф с кисточками сняли с жены солдата, а та еще и отбивалась, отчего у одного из охотников теперь появился фингал под глазом и царапины на щеке.       Наказания не избежал никто. Отряд поредел вполовину, а зачинщик ждал своей участи с письмом главного инквизитора. По городу начал распространяться слух, мол Насир — самодур и слишком уж фривольно пользуется своим положением, ведьмолюб и чужак. Объяснять что-либо местному сброду сам Насир не собирался и продолжал работать. Молча. Однако в ведьмовском районе перестали противиться инспекциям.       Сейчас же он смотрел на предметы, разложенные по столу: начавшее тлеть платье, платок с золотыми кисточками, аккуратное кольцо и маленькая звезда на тонкой цепочке. Понятно, что украшения хотели продать. Жадность настолько застелила глаза людям, что они не додумались проверить все на проклятья. Сам Насир их не нашел — рубин в сабле молчал.       Платье шили добротно. Зеленый тонкий лен, даже испачканный землей, мягко лежал в руках. Платок ткали искусные мастера, вплетали цветочный узор из желтых нитей. Кольцо на обратной стороне витиевато обвивали узлы вокруг имен «Муйрен» и «Сорха» — занятная вещица, памятная. А вот звезду с россыпью бриллиантов и янтарем в могиле ведьмы вряд ли кто-то ожидал увидеть, да еще и такую богатую.       Насир взял цепочку. Восемь лучей блестели камнями. Где-то забилась грязь, но своего великолепия кулон не потерял. Он приковывал взгляд, утягивал в медовую сладость янтаря — спутника застывшего времени, — где в центре сияло плавленое солнце.       Пальцы коснулись теплого металла. Насир закрыл глаза и осел в кресле. Звезда со звоном упала на деревянный пол.

***

      Корабль качало по волнам. Солнце слепило, отражаясь от голубой воды. Ветер раздувал паруса. На канатах застыл мужчина. Он всматривался в приближающуюся землю. Незнакомую, дикую, неизведанную. Скалы устремляли свои пики в голубое небо. С самой высокой горы, в центре необъятного острова, лентой стекал водопад. Куда ни глянь — везде росли диковинные деревья, и даже до корабля долетали отрывистые песни птиц.       — Господин Енеуш! Господин Енеуш! — Мужчина посмотрел вниз, где между бортами метался старенький слуга. — Да где же он? Господин!       Команда корабля налетала на бедолагу, но ворчать не осмеливалась, занятая подготовкой к сбросу якоря. Широкой палубы не хватало, чтобы слуги, так или иначе, не путались под ногами. Благо, в этот раз путешествовал господин один.       — Исоф! Я здесь! — Слуга запрокинул голову и побледнел. Мужчина ловко спустился с троса и замер на канатах за бортом судна, упираясь ногой в его край.       — Вы…вы… Вы что делаете? — Слуга потянулся за господином, который перелетел вперед и, чуть не задев макушку Исофа каблуком, спрыгнул на палубу. — Вы меня к предкам отправите, господин! Ну, кто так делает?       Мимо пробежали люди в сторону кормы. Они чуть не сбили несчастного, доходившего им едва ли до плеча старичка, но не обратили на того никакого внимания. Енеуш прижал слугу к своему боку.       — За месяц путешествия ничего же не случилось. — Он прошел к другому борту. Корабль медленно разворачивался, и солнце теперь заливало палубу золотистым светом. — Ты слишком переживаешь.       — Как же не переживать, — запричитал слуга, — мы только чудом избежали морских чудищ…       — И одно даже поймали, — перебил его господин. — Сам же уплетал с таким удовольствием акулью похлебку.       — И мне совершенно не нравится, что вы принимали в этом участие. — Исоф вытащил из кармана платочек и протер шею. — Если узнает ваш батюшка…       — То похвалит за храбрость. — Енеуш оперся на борт и следил, как готовят лодки. — Ну, может, немного пожурит за безрассудство.       Исоф поджал губы и ничего не сказал. Он хотел бы, но к господину подошли с картами, полностью завладев вниманием.       Суша становилась все ближе. Корабль шел медленно, выискивая удобную бухту для схода на берег. Прошло немало времени, прежде чем капитан объявил отдачу якоря, и с громким плеском тяжелая литая лапа утонула в пучине. Судно дернулось и остановилось, опрокинув редких гостей господина.       Бухта казалась очаровательной издалека. Лодки скользили в тень массы деревьев с широкими раскидистыми листьями. Песчаная коса пляжа белела на темном фоне леса, усыпанная корягами и мелкими поблескивающими ракушками. С другой стороны возвышалась острая скала, обточенная веками соседством с водой.       Дух захватывало от величия и неизвестности новых земель. От гор и океана. От всего пути. Енеуш забыл про пергамент на коленях, про заточенный уголь в руках, про собственные рисунки. Он впитывал воздух открытой им земли, ее запах, полный неведомых цветов. Взгляд цеплялся за все: птица вспорхнула с ветки, зашевелились кусты, косяк рыб метнулся дальше от лодки. Енеуш посмотрел на горы, путь к которым перекрыли стволы деревьев, и оторопел.       Там, на уступе, окутанная белой дымкой облаков, стояла фигура. Неясно кто забрался так высоко, но Енеуш приподнялся, будто это могло помочь разглядеть. Его дернули вниз, заставляя сесть на место, а когда внимание вернулось к горе, фигура исчезла.       Лагерь разбили на пляже. Капитан сошел на берег позже, оставив помощника следить за кораблем. Впрочем, и он вскоре вернулся, передав людей под руководство Енеуша.       Все было интересно. Везде исследователи совали свой нос, что не очень-то нравилось местному зверью. На третий день из зарослей к лагерю вышла кошка. Большая, рыжая, с желтыми глазами и кисточками на треугольных ушах — она напоминала рысь и жалась испуганно к земле, скаля зубы и утробно рыча на чужаков. Енеуш не успел остановить команду, и острая стрела пронзила лоб животного. Шкуру отдали Оэльске — девушке, которую выделил отец для развлечений сына, но тот и пальцем не притронулся к капризной девице.       — И зачем мне эта гадость? — Шкура оттягивала тонкие руки, даже в жару закованные в толстую парчу платья.       — Ты ж говорила, что мерзнешь. — Исоф надулся и скрестил руки на груди. — Зверь, видать, услышал и решил избавить от страданий хотя бы нас.       — Но я не этого хотела. — Ольска зло зыркнула на слугу и отшвырнула подарок.       — Знаю, чего хотела. В постели Енеуша греться. Так вот, девка глупая, негоже так виснуть на своем хозяине и вздыхать по нем, как кисейная барышня. Не нужна ты ему.       — А это пусть сам господин решает. — От ярости и обиды губы ее затряслись.       — Он-то уже все решил. — Исоф кивнул в сторону, где господин задумчиво смотрел на ту самую гору. Рядом стояли писари и быстро документировали все, что им диктовали. — Смирись и не лезь.       Енеуш действительно все для себя решил. Все его внимание было сосредоточено на новых землях. Ни зной, ни густой воздух, оставлявший влагу под носом и нижней губой, не стали помехой.       Занялся рассвет. Небо окрасилось в розовый цвет, когда, против воли Исофа и остальной команды, Енеуш ускользнул из спящего лагеря. Он взял с собой только бурдюк воды, вяленого мяса убитого зверя, да немного рыбы, копченой там же — на пляже — с местными травами.       Не заглушаемый чужими разговорами лес очаровывал. Он полнился звуками, шепотками и криками испуганных птиц. В подлеске копошились насекомые, которые так наглели, что старались цапнуть в шею. Здесь еще царила темнота, но жизнь не замирала. Будто в насмешку над спящими на пляже чужаками, тысячи взглядов наблюдали за отделившимся от них человеком.       До горы Енеуш добрался, когда роса начала высыхать, окутывая лес густой дымкой тумана. Обрыв пришлось обойти, а после идти еще дальше в поисках мелководья бурной реки, шумно перекатывающейся по валунам на дне. Ниже по течению удалось перебраться на другой равнинный берег. Разнотравье до пояса густо усеяло землю, и Енеуш задержался. Аромат кружил голову. Цветы уже распустились и теперь повернулись к востоку, где из-за деревьев поднималось солнце.       — Кто вы?       Енеуш вздрогнул, схватил рукоять ножа за поясом, обернулся и застыл. На той стороне поляны стояла девушка. Ее красота выбила из головы все мысли. Красные кудри обрамляли лицо подобно раме на картине. Гладкая, чистая кожа, не тронутая загаром, сияла изнутри, как и глаза. Разные, каких еще не видел мир, они переливались золотом и синевой.       Женщина шагнула вперед, и полы ее невесомого платья раскрылись, являя пояс на тонкой талии, красивые бледные бедра, украшенные золотыми цепями, позвякивающими россыпью разноцветных камней.       Язык словно отсох. Енеушу стало жарко и холодно одновременно. Он чувствовал, как краснеют его щеки, пока женщина подходила все ближе, и отвернулся.       — Я… мы… то есть… — Собственные мысли не слушались, сердце бешено стучало от волнения.       — Не торопитесь, — улыбнулась она. — Я никуда не исчезну, пока ты выбираешь между «я» и «мы».       Ком в горле не хотел проваливаться дальше. Енеушу казалось, что фиолетовый цветочек, подозрительно похожий с цветом наряда женщины, очень любопытный. Сил снова посмотреть на незнакомку не было, хотя свое присутствие она явно обозначала — бродила вокруг, как любопытный зверь, рассматривала. Ее взгляд прожигал сквозь одежду.       — Простите. — Енеуш прокашлялся.       — За что? — Он все же поднял голову, чтобы встретиться с улыбчивым лицом напротив и снова утонуть в полной тишине в голове.       Он и правда не понимал, за что извиняется. Незнакомка застала его врасплох — вот и все. Воспитанный в достаточно строгом обществе, Енеуш никак не ожидал увидеть подобную… красоту на чужих землях.       — Не знаю… — неуверенно сказал он.       — Раз не знаешь, тогда и прощения просить не надо. — Женщина моргнула и отошла. — Иначе, это не имеет смысла.       — Наверное, — кивнул Енеуш.       Ветер нес запахи леса, сырой проснувшейся земли, реки и отголоски шума зверей. Они стояли, окруженные природой, смотрели друг на друга, изучая. От незнакомки не веяло угрозой, только какой-то горделивой силой. Необъяснимой, но не дающей сказать лишнего слова. Тем более — грубого.       Он резко спохватился. Смущение ушло, и Енеуш подался вперед:       — Как… как я вас понимаю? — Женщина не сдвинулась с места и лишь рассмеялась. Ее голос переливами упал на влажную землю и разбился на осколки в голове, очаровывая.       — Это несложно. — Она махнула рукой и заговорила снова, только теперь Енеуш не понял ни слова и оторопело взирал на незнакомку. Она вновь сделала движение пальцами: — Ты так смотришь, как будто никогда не знал магии, — и тут же нахмурилась. Вся веселость исчезла, и лицо стало предельно серьезно. Узкая маленькая ладонь прикрыла золотой глаз, и синева другого вспыхнула, обратившись лазурью. — Ах, да. Я вижу. Бедный мальчик.       — Простите? — Он старался не так пристально вглядываться в этот волшебный блеск, но и оторваться от него не получалось.       — Ты не ведьмак. — Женщина опустила руки и выглядела очень раздосадованной. — Прости, если обидела.       — Чем же вы могли меня обидеть? — искренне удивился Енеуш, но не успел сказать еще и слова, как его широкая мозолистая ладонь уже лежала в руках незнакомки.       Она не отвечала, внимательно изучая каждую черточку, каждый бугорок. Радужная нить проскользнула меж пальцев и обласкала мужскую смуглую кожу. Все укусы насекомых перестали чесаться от приятной прохлады, порезы затянулись на глазах, не оставив и следа, как и мозоли с шипением разгладились.       — Будешь жить долго, — тихо сказала незнакомка и подняла взгляд на прибитого от шока Енеуша. Тень печали промелькнула на красивом лице. — Но несчастливо. — Она снова посмотрела на ладонь. — Вижу славу северной звезды. И оковы. Горе.       Женщина говорила уверенно и вкрадчиво, словно самой себе, но каждое слово ввинчивалось гвоздем в голову.       — Кто ты? — не удержался Енеуш.       Она опустила его руку и прикоснулась к груди — не слышала вопроса, как показалось. Незнакомые слова сорвались с пухлых губ. Радуга окутала все тело, и стало так радостно и легко, что хотелось смеяться. Ноги оторвались от земли. Прохлада растекалась по венам. Усталость от раннего пробуждения и долгого похода исчезла.       — Меня зовут Гелмур, — сказала женщина, когда Енеуш пошатнулся, опустившись обратно. Он рассматривал себя, но не находил никаких остатков волшебства на одежде. — Вы прибыли на мою землю, поэтому прошу соблюдать приличия.       Гелмур улыбнулась и отступила. Енеуш метнулся следом. Он остановил женщину, но та лишь хмуро посмотрела на мужскую руку, а после — за плечо чужака.       За рекой кричали его имя. Знакомый голос Исофа срывался от паники, вторя голосам команды.       Гелмур мягко высвободилась.       — Постойте! — Он развел руки в стороны, но снова прикасаться не решился. Женщина улыбнулась и кивнула. — А… какие… какие у вас правила?       Она внимательно изучала его лицо, а когда голоса стали отчетливей, указала вниз по реке.       — Там есть холмы. За ними начинается море. — Гелмур склонила голову. — Приходи, я тебе покажу. — Ясная сияющая улыбка расцвела на губах, и сердце на мгновение замерло от того, как солнце отразилось в разноцветных глазах. — Енеуш.       Вспыхнул белый свет, осыпался искрами на полевые цветы и растаял со звоном чистого ручья.

***

      Насир вскочил. Кресло опрокинулось с грохотом, уронив следом и лампу. На лбу выступил холодный пот. Воздуха не хватало. Стены рабочей комнаты давили. Жар разлился по телу и застыл в горле кислым комом тошноты.       Ставни жалобно скрипнули, когда Насир высунулся из окна на улицу и жадно дышал холодным ночным воздухом. Перед глазами летали черные мушки, все еще сбивающиеся в образы женщины посреди поля.       Руку оттягивала золотая звезда, но смотреть на нее было страшно. Впервые за многие годы Насир испугался. Он медленно опустил взгляд на искрящиеся камни, которые сменили цвет и помутнели.