Глава 1. Назначение

Кабинет насквозь пропах пылью, табаком и безысходностью. Гарри отлично знал этот запах. Он всегда означал одно: сейчас ему скажут что-то, что ему не понравится. Капитан сидел за столом, его лицо не выражало ровным счетом ничего. Ни злости, ни печали, как чистая тарелка. - У вас трое суток, - сказал он без предисловий. - Заброшенный пост на окраине Мартинеза. Старое дело, всё в папке. - А напарник? - спросил Гарри, хотя уже знал ответ. - У вас есть напарник. - Но Ким в отпуске. - Я в курсе. Капитан перевел взгляд на человека, который стоял у окна и делал вид, что рассматривает пыльные жалюзи. Жан Викмар не обернулся. Его спина была напряжена, плечи приподняты - поза человека, который готов к удару. - Викмар, - сказал капитан. - Ты поедешь. Жан медленно повернулся. Его лицо ничего не выражало - точная копия капитанского. - Понял, - просто сказал он. [Эмпатия - Успех] Он знал. Знал ещё до того, как мы вошли. Он был готов с самого начала. - Это не обсуждается, - сказал капитан, хотя никто не спорил. - Или вы едете на пост, или в патруль на месяц. Ночной патруль. Пеший, в любую погоду. Тишина затянулась ровно настолько, чтобы стать неловкой. Гарри посмотрел на Жана, тот не посмотрел на него в ответ.

***

Через два часа они тряслись по разбитой дороге вдоль побережья. За окнами тянулись пустыри, ржавые остовы грузовиков, редкие чахлые деревья. Небо было серым, как бетонная стена. Гарри вёл. Жан сидел рядом, уткнувшись в окно. Он не включил радио. Не достал папку. Не произнёс ни слова. Первый час Гарри терпел. Смотрел на дорогу, слушал двигатель, считал столбы. Второй час он начал закипать. Тишина давила на уши, залезала под кожу, заставляла челюсти сжиматься. — Хорошая погода, — сказал он, чтобы наконец услышать человеческий голос. Жан не ответил. — Я говорю, погода хорошая. Для декабря. Солнце, птички, благодать. — Я не слепой. Голос сухой, колючий. Как наждачка. Гарри вздохнул, сжал руль крепче, так, что костяшки побелели. — Слушай, Жан. Мы будем вместе трое суток. Может, попробуем вести себя как взрослые люди? Жан наконец повернул голову. Посмотрел на Гарри. Долго. Так смотрят на пятно на обоях, которое собираются заклеить, но никак не доходят руки. — Ты просишь меня быть взрослым? — переспросил он. — Серьёзно? — Я прошу просто разговаривать. По-человечески. — По-человечески, — повторил Жан, как будто пробовал слово на вкус. — Хорошо. Я не хочу с тобой разговаривать. По-человечески, - сделал он акцент на последнем слове. Он снова отвернулся к окну. Гарри смотрел на его затылок, на жёсткие волосы, на линию шеи, которая была напряжена, как струна. Он хотел сказать что-то ещё — колкое, обидное, чтобы пробить эту стену. Но не сказал. Потому что понял: Жан именно этого и ждёт. [Эмпатия — Успех] Он хочет, чтобы ты ударил. Словесно, чтобы дал ему повод тебя ненавидеть. Потому что с ненавистью жить проще, чем с неопределённостью. Гарри промолчал и продолжил вести машину. Дорога виляла между пустырями, и снежная крупа била в лобовое стекло. Дворники скрипели в такт двигателю.

***

Пост оказался еще более унылым, чем дорога к нему. Одноэтажное серое здание, немного покосившиеся от времени. Две комнаты. Туалет с дырявым бачком, который капал с омерзительным постоянством. Из кранов, что на маленькой кухоньке, что в ванной, текла рыжая вода. Окна выходили на пустырь, поросший сухой травой, которую трепал в разные стороны ветер. Отопление, судя по всему, умерло ещё прошлой зимой и никто не пришел на его похороны. [Восприятие – легко] Холод. Липкий, противный холод, который забирается под одежду и щиплет кожу. –Уютненько, - сказал Гарри, оглядываясь. Жан молча занёс в комнату папку с делом, положил на стол и сел на единственный стул, который не шатался. Гарри прошёл на кухню и начал открывать один ящик за другим. Внутри они все были устланы мягкой подушкой пыли и сверху припорошенны паутиной. В одном из ящиков он нашел две кружки. Одна была треснутая, другая без ручки. Он поставил чайник и стал ждать, пока маленькие пузырьки не начали скапливаться на поверхности. Из туалета продолжало отвратительно капать. Гарри возненавидел этот звук. Наконец, вода закипела и Гарри залил кипяток в кружки, бросил в каждую по чайному пакетику – тот самый дешёвый чай, от которого остается привкус бумаги и сожаления на языке. Вернулся в комнату. — Держи, — сказал он, протягивая Жану кружку с отбитой ручкой. — Согреешься. Жан даже не пошевелился. — Я не хочу чай. — На улице ветер, здесь отопление сдохло. У тебя руки красные. Просто возьми. — Я сказал: не хочу. Гарри поставил кружку перед ним на стол. Прямо на папку с делом, поверх протоколов. Жан посмотрел на кружку. Секунду. Две. Потом отодвинул её локтем — небрежно, даже не глядя. Чай качнулся, пара капель упала на бумаги, расплылись рыжими пятнами. Гарри сел напротив. Стул под ним жалобно скрипнул и чуть не сложился — ножка подгнила, как и всё здесь. Он едва удержал равновесие, чертыхнулся про себя, отхлебнул из своей треснутой кружки. Чай обжёг губы, язык, нёбо. Больно. И чёрт с ним, хоть это отвлекает от всего остального. Жан так и не притронулся к своей кружке. Она стояла перед ним, пускала пар, потом пар кончился, чай стал тёплым, потом холодным. Гарри знал, что через час он выльет его в раковину. Жан знал тоже. Им обоим было плевать. За окном завывал ветер — тот самый мартинезский ветер, который дует всегда, даже когда кажется, что он уже не может. В щель между рамой и стеной задувало, тонко и противно, как напоминание о том, что мир снаружи не станет лучше только потому, что они здесь сидят. Гарри посмотрел на Жана. На его плечи, ссутуленные, как у старика. На кружку, которую он даже не взял в руки. На лицо — замкнутое, как дверь, которую захлопнули и забыли ключ внутри. — Жан, — сказал Гарри. — Что. — Мы здесь надолго. Может, попробуем… — Не стоит. Коротко. Сухо. Как пощёчина. [Воля — Средне] Он отрезал тебя. Даже не дослушал. Потому что слышал это уже сто раз. "Попробуем поладить", "попробуем забыть прошлое", "попробуем начать с чистого листа". И каждый раз жалел, что поверил. Гарри замолчал. Допил чай — последний глоток был горьким и холодным. Поставил кружку на стол, провёл пальцем по трещине. Трещина была тонкая, чёрная, как ниточка. — Ладно, — сказал он тихо. — Работаем. Он открыл папку. Жан молча подвинул свой стул ближе. Кружка с отбитой ручкой осталась стоять с краю. Никто к ней больше не прикасался. Они углубились в бумаги — показания, протоколы, чёрно-белые фотографии, пожелтевшие по краям. Их локти почти касались, но они не смотрели друг на друга. Это было единственное, что их сейчас объединяло.