Свидетель М-02

«Косма» припарковалась у панельной девятиэтажки, такой же серой и безнадёжной, как сотни других в этом районе. Район назывался «спальным», хотя Альберт никогда не понимал этой метафоры. Здесь не спали. Здесь просто существовали. Ждали. Умирали. Альберт заглушил двигатель, но не вышел сразу. Посмотрел на панель. Все в норме. Норме старого, потрёпанного временем организма. Как Рейн. Как Кара. Как сам Альберт и та страна, в которой они живут. Организмы под ИВЛ. — Ирония: Ты стоишь перед панельной девятиэтажкой, смотришь на приборную панель и думаешь, что это — самое честное, что есть в этом мире. Неисправность, которая стала нормой. Как твоя жизнь. — Усталость: Выходи. Дело не сделается само. Альберт вздохнул, открыл дверь, вышел. Пыльный двор, несколько машин, детская площадка с уставшими качелями. Ни одного ребёнка. В это время они либо в школе, либо ещё спят. Или уже не спят, но играют в телефонах, сидя на лавочках. Какая разница. Он нашёл нужный подъезд, поднялся на третий этаж. Дверь обита дермантином, с облупившейся табличкой: «38» Звонок не работал. Альберт постучал костяшками. Три раза. Тихо. Потом ещё три. Громче. — Бюрократия: Уведомление о визите не отправлено. Процедура не соблюдена. Свидетель может отказать в сотрудничестве. — Цинизм: И он откажет. Они всегда отказывают. А потом подписывают бумаги, потому что бояться. И это нормально. За дверью послышался шорох, детский плач, приглушённый голос. Потом звук шагов — неуверенных, шаркающих. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показался глаз — красный, опухший, с тёмными кругами. — Вы к кому? — голос хриплый, будто человек не спал несколько суток. Или спал, но с перерывами на кошмары. Или просто делал вид что спит, потому что так делают всё. — Подполковник Шоленберг, КГБ. Лейтенант Коренев? — Я... я в отпуске. У меня ребёнок. Я не могу... — Оптимизация: Процесс затягивается. Использовать стандартные формулировки: «По долгу службы» и «Неотложное дело». — По долгу службы, — сказал Альберт. — Неотложное дело. Пять минут. Цепочка звякнула, дверь открылась. В проходе стоял мужчина лет тридцати, в застиранной майке и семейных трусах. Его лицо было бледным, небритым, глаза — мутными, как будто он давно не видел солнца. Или не хотел видеть. — Проходите, — буркнул он, отступая вглубь коридора. — Только тихо. Ребёнок спит. — Ирония: Ребёнок спит. Отец — нет. Матери - в целом нет. Идеальная семья. Жаль, что её не внесли в отчёт. Хотя, возможно, уже внесли. Без их ведома. Хотя, вероятно, им все равно. Альберт вошёл. Квартира была маленькой, захламлённой. Игрушки, пелёнки, пустые бутылочки. Запах подгузников и дешёвого кофе. На кухне — гора немытой посуды. В углу — детская коляска, из которой доносилось сопение. А жёлтый, глухой и душный свет ламп, медленно, словно мёд заполнял всю квартиру. — Садитесь, — Коренев кивнул на табуретку. Сам плюхнулся на продавленный диван, поставил локти на колени, опустил голову. — Что случилось? Альберт сел, достал блокнот, авторучку, диктофон. Осмотрелся. На стене — семейное фото. Коренев, женщина, вероятно жена, и маленький ребёнок. Все улыбаются. Наверное, это было давно. — Цинизм: Счастливая семья. До того, как пришёл ты. Теперь у них будет новая фотография. С тобой в кадре. — Вы служите на складе «Прогресс»? — спросил Альберт. Коренев поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — страх? удивление? Усталость? — Служил. Я в отпуске. По уходу за ребёнком. — Знаю. Вас это не освобождает от обязанности давать показания. — Бюрократия: Гражданин Коренев, вы обязаны... — Усталость: Не надо. Он и так всё знает. Он подпишет всё, что ты скажешь. Лишь бы ты ушёл. Лейтенант взял пачку с дивана, вынул и закурил дешёвую сигарету. — Курите? — Коренев выпустил глуб сизой отрывы и устало взглянул на Альберта. Он хотел преодолеть эту низримую дистанцию, пропасть между ними, предложив разделить ритуал. Альберт молча взял из протянутой пачки тонкую белую палочку. — Что вы знаете о стабилизаторе «Т-7»? Подполковник закурил, дым резко обдал горло горьким ощущением дешёвого табака. Приятное, почти животное ощущение мелким трепетом прошлось по всему телу миллионом мурашек. Альберт молча записал: "Свидетель М-03 испытывает явный дискомфорт и ощущение подавленности от моей персоны." Стряхнув пепел в жестяную банку из под сублимированного кофе, Альберт вновь поднял взгляд от блокнота к хозяину квартиры. Коренев молчал. Долго. Так долго, что Альберт успел дописать в блокноте: «Свидетель М-03. Пауза — 47 секунд. Возможно, размышляет. Возможно, боится». — Ничего, — наконец сказал он. — Я ничего не знаю. Я подписал бумаги. Начальник сказал — надо. Я подписал. — Оптимизация: Ключевая информация. Подписал. Не читая. Не вникая. Функция выполнена. Вопрос закрыт. — Что за бумаги? — Акт приёмки. Стабилизатор оприходовали, я расписался. Всё. — Вы видели стабилизатор? Коренев поднял глаза. В них была пустота. Не та пустота, которую Альберт видел на складе, а другая — пустота человека, который слишком долго смотрел на одну и ту же стену. — Нет, — сказал он. — Я никогда не видел этот стабилизатор. Я вообще не знаю, как он выглядит. Мне дали бумагу, я расписался. Всё. — Ирония: Идеальный свидетель. Не видел, не знает, но подписал. Как и положено в нашем государстве. Бумага важнее реальности. Альберт записал: «Свидетель М-02 показал, что стабилизатор не видел. Акт приёмки подписал по указанию начальства. Внести в протокол допроса.». — Кто дал вам бумагу? — Начальник склада. Майор Сорнин. Он сказал, что это срочно, что стабилизатор уже на месте, что нужно просто... просто поставить подпись. — Где сейчас майор Сорнин? Коренев пожал плечами. — Не знаю. Говорят, его перевели. Или уволили. Или... — Он замолчал. Не закончил. — Цинизм: Или убили. Или он умер. Или его никогда не существовало. Какая разница. Бумаги подписаны. Дело есть. — Вы понимаете, что ваша подпись — это юридический факт? — спросил Альберт. — Что вы теперь несёте ответственность за сохранность стабилизатора? Коренев побледнел. Его лицо стало цвета старого бетона. Таким же, как у того охранника на складе. — Я... я не знал. Мне сказали... — Начальник сказал, — закончил за него Альберт. — Знаю. Это не освобождает вас от ответственности. — Усталость: Но и не наказывает. Система не наказывает тех, кто подписывает бумаги. Система наказывает тех, кто не подписывает. Ты знаешь это. Он знает это. Все знают это. — Что мне теперь будет? — спросил Коренев. Его голос дрожал. — Оптимизация: Ему ничего не будет. Подпись — это подпись. Бумага — это бумага. Стабилизатора нет. Дело закроют. Все забудут. — Ничего, — ответил Альберт. — Вы просто свидетель. Ваши показания будут приобщены к делу. Всё. Он встал, убрал блокнот и диктофон. Коренев остался сидеть, уставившись в одну точку. — А если... если я откажусь от подписи? — спросил он вдруг. — Скажу, что меня заставили? — Бюрократия: Отказ от подписи не предусмотрен. Подпись — это подпись. Её нельзя отозвать. Можно только оспорить в суде. Процедура займёт... — Не надо, — перебил Альберт. — Это только усложнит дело. И вашу жизнь. Подпишите вот эту бумагу — он достал из портфеля заранее заготовленный бланк, — и мы разойдёмся. Лейтенант взял бланк, бросил мутный взгляд на черные буквы. Написал: «С моих слов записано верно». Поставил подпись, дату. — Цинизм: Он даже не прочитал, что подписал. Но это уже неважно. Бумага есть. Дело закрыто. Альберт взял бланк, спрятал в портфель. Посмотрел на Коренева. Тот сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. Его плечи дрожали. Может быть, от холода. Может быть, от страха. — Благодарю за сотрудничество, — сказал Альберт. — Вы свободы. — Ирония: Свободен. Как птица в клетке. Как стабилизатор, которого нет. Как ты сам. Он направился к выходу. У двери обернулся. — Удачи с ребёнком. Коренев поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — благодарность? Удивление? Альберт не стал разбираться. — Усталость: Зачем? Это ничего не изменит. Он останется здесь, с ребёнком, с несуществующей женой, с подписью, которая будет висеть над ним, как тот крюк на складе. А ты пойдёшь дальше. К следующему свидетелю. К следующему делу. — Альберт (мысленно): Главное, чтобы график шёл вверх и вправо. Дверь закрылась. В квартире остался только запах кофе, подгузников и чужого, невысказанного страха. *** Альберт спустился во двор, сел в «Косму». Не заводил. Просто сидел, смотрел на панельную девятиэтажку. В окне третьего этажа зажёгся свет. Кто-то — может быть, жена Коренева — подошёла к нему, обняля, увела с кухни. Наверное, ребёнок проснулся. Или просто захотел есть. Какая разница. — Бюрократия: Показания свидетеля М-02 получены. Приобщены к делу. Следующий этап — анализ документов. — Оптимизация: Анализ не требуется. Документы уже есть. Дело закрыть. Отчёт написать. Премию получить. Альберт завёл двигатель. V8 зарычал, сотрясая тишину спального района. «Косма» выехала со двора, растворилась в сером, утреннем Мунграде. — Ирония: Ещё один свидетель. Ещё одна подпись. Ещё одна маленькая смерть, которую никто не заметил. И ты — главный могильщик. Ты и твой отчёт. — Альберт (мысленно): Главное, чтобы график шёл вверх и вправо. В зеркале заднего вида панельная девятиэтажка становилась всё меньше, пока не превратилась в точку. Потом в ничто. Как и стабилизатор. Как и само дело. — Усталость: Завтра будет новый свидетель. Новая подпись. Новый отчёт. И ты снова сядешь в эту чужую машину и поедешь. Потому что больше некуда. — Альберт (мысленно): Знаю. И это нормально. «Косма» выехала на проспект, влилась в поток машин. Альберт достал термос, отхлебнул сидра. Остыл. Стал горьким. Как и всё в этом мире. — Ирония: Доброе утро, Альберт. Ты только что убил ещё одного человека. Не физически. Морально. Он подписал бумагу, которая будет висеть на нём до конца дней. Как тот крюк на складе. — Альберт (мысленно): Быть может, так оно и надо. Он сделал ещё один глоток, поставил термос на место. Включил приёмник. Оттуда зашипела старая кассета. «Hotel Terminus». Подходящий саундтрек для поездки в никуда. — Усталость: Ты можешь никогда не выезжать из этого отеля. Но отчёты писать всё равно придётся. — Альберт (мысленно): Знаю. И это нормально. «Косма» ехала вперёд, к отделу, к новому делу, к новой пустоте. А сзади, в панельной девятиэтажке, лейтенант Коренев вспоминал свою подпись и понимал, что только что продал душу. Не дьяволу. Бумаге. Что страшнее.