Глава 12: Перуанский дождь

Лима встретила их не дождём, а влажной духотой, которая навалилась сразу за дверьми аэропорта, как мокрая простыня, брошенная на лицо. Гермиона, привыкшая к лондонской сырости, думала, что готова к тропическому климату. Она ошибалась.       — Здесь жарко, — сказала она, обмахиваясь паспортом.       — Это Перу, Грейнджер. Здесь всегда жарко. — Малфой, против обыкновения, не выглядел страдающим. Он сменил свой серый пиджак на льняную рубашку с закатанными рукавами, и, хотя на его лбу тоже поблёскивали капли пота, держался он так, будто всю жизнь провёл в тропиках.       — Ты не потеешь, — заметила Гермиона.       — Потею. Просто делаю это элегантно.       — Потоотделение не бывает элегантным.       — Ты просто не видела, как это делаю я. Они взяли такси до маленького аэродрома на окраине города, где их ждал зафрахтованный вертолёт. Малфой договорился о нём через местные контакты MI5 — Гермиона даже не спрашивала, какие именно, потому что знала: ответ будет состоять из слов «секретно», «не твоё дело» и, возможно, «долго рассказывать». Вертолёт был старым, но надёжным, и пилот — молчаливый перуанец с обветренным лицом — кивнул им так, будто возил магов и магглов каждую неделю. Два часа лёта над Андами. За окном проплывали зелёные складки гор, изрезанные серебряными нитями рек, и белые шапки вершин, уходящих в облака. Гермиона прижалась лбом к стеклу и молча смотрела. Малфой сидел рядом, что-то печатая в планшете, и только раз, когда вертолёт тряхнуло в воздушной яме, его рука на секунду оказалась у неё на подлокотнике — не касаясь, но рядом. Гермиона сделала вид, что не заметила. Базовый лагерь располагался в регионе Арекипа, на краю джунглей, которые здесь называли «сельва». С точки зрения географии это была восточная граница Анд, где горы переходили в равнину, а равнина — в бесконечный зелёный океан. С точки зрения Гермионы это было место, где цивилизация заканчивалась и начиналось что-то гораздо более древнее.       — Полевая база № 3, — прочитал Малфой, когда они сошли с вертолёта на расчищенную площадку, окружённую палатками. — Судя по отчётам, здесь испытывали ранние версии токсина. На животных. А потом проект закрыли, оборудование вывезли, а базу забросили.       — Но это было двадцать лет назад, — сказала Гермиона, оглядываясь. — Если лаборатория до сих пор работает, она должна быть где-то глубже в джунглях.       — Значит, идём глубже. Проводника они не взяли. Малфой сказал, что спутниковый навигатор и магический компас — всё, что им нужно, и Гермиона, скрепя сердце, согласилась. Плюс, добавил он с кривой усмешкой, если они встретят кого-то в джунглях, кто не хочет быть найденным, маггловский проводник станет обузой. Гермиона не стала спорить. Поход начался на рассвете следующего дня. Джунгли оказались именно такими, как она представляла, — и одновременно хуже. Влажность здесь была не просто высокой; она была вездесущей. Воздух был плотным и сладким от запаха гниющих растений, земля под ногами чавкала, а с деревьев свисали лианы, которые то и дело норовили зацепиться за мантию. Через час ходьбы Гермиона взмокла насквозь, через два — перестала обращать на это внимание, через три — начала понимать, почему древние маги избегали сельвы. Малфой шёл впереди, прокладывая путь с помощью мачете, которое он добыл неизвестно где. Его льняная рубашка промокла и прилипла к спине, но двигался он легко, как человек, которому физический труд не в новинку.       — Откуда ты умеешь обращаться с мачете? — спросила Гермиона, перелезая через поваленное дерево.       — Стажировка в Гайане. Два месяца. MI5 отправляет всех новых агентов в джунгли — проверяют, кто сломается первым.       — И ты не сломался.       — Я Малфой. Мы не ломаемся. Мы гнёмся, но сохраняем форму.       — Это ты сейчас про себя или про мачете?       — Про всё сразу. К полудню они вышли к заброшенной индейской тропе, которая вилась вдоль русла пересохшей реки. Малфой сверился с навигатором и объявил, что до предполагаемого местоположения лаборатории осталось около пяти миль. Гермиона предложила разбить лагерь здесь, у воды, и продолжить путь утром. Малфой неожиданно легко согласился. Палатку поставили одну на двоих — не из соображений близости, а потому что вторая сломалась при первом же ветре. Малфой заверил, что у него маггловский спальник, у неё — магический, и они прекрасно поместятся, не касаясь друг друга. Гермиона не стала комментировать. Костёр развели с помощью магии. Он загорелся сразу — весело, ярко, разбрасывая искры в сгущающиеся сумерки. Вокруг трещали цикады, где-то далеко кричала обезьяна, и воздух наконец начал остывать — не до прохлады, но до терпимого. Они сидели у костра — по разные стороны, но достаточно близко, чтобы видеть отблески пламени в глазах друг друга. Малфой достал из рюкзака флягу с огневиски и протянул ей. Гермиона сделала глоток, сморщилась, вернула.       — Гадость, — сказала она.       — Лучшее средство от джунглей, — ответил он, делая глоток сам. — Убивает микробов и притупляет чувство самосохранения.       — Зачем тебе притуплять чувство самосохранения?       — Чтобы сидеть у костра посреди сельвы с женщиной, которая когда-то обещала, что я не доживу до финала. Она невольно улыбнулась. Он заметил. Ничего не сказал — просто посмотрел и отвёл взгляд. Тишина, которая последовала, была не неловкой — скорее задумчивой. Цикады пели, костёр потрескивал, и где-то над головой, сквозь кроны деревьев, начали проступать звёзды.       — Почему ты пошёл работать на магглов? — спросила Гермиона. Малфой не ответил сразу. Он сделал ещё глоток из фляги, потом закрутил крышку и положил её на землю.       — После войны, — сказал он наконец, — у меня было два варианта. Первый: остаться в магическом мире и всю жизнь быть «бывшим Пожирателем смерти», сыном Люциуса, человеком, которому никто не доверяет. Второй: уйти к магглам и начать заново. Я выбрал второе.       — Почему?       — Потому что среди магглов я был не «Малфоем-предателем». Я был просто странным парнем, который слишком хорошо одет и ничего не знает о футболе. — Он помолчал. — И ещё потому, что мне захотелось посмотреть на тех, кого меня учили ненавидеть. Оказалось, они такие же идиоты, как волшебники. Это успокаивает. Гермиона тихо рассмеялась — впервые за долгое время искренне, без сарказма и без защиты. Просто смех, лёгкий и неожиданный, как искра от костра.       — Ты смеёшься, — заметил Малфой. — Я слышал. Это считается.       — Что считается?       — Ты впервые засмеялась над моей шуткой. Не фыркнула, не закатила глаза, а засмеялась. Я ставлю галочку.       — У тебя есть список?       — Мысленный. Называется «Прорыв в отношениях с Грейнджер». Пункт первый: заставить её признать, что я не полный кретин. Пункт второй: заставить её засмеяться. Пункт третий: заставить её замолчать.       — Третий пункт невыполним.       — Я настойчивый. Она снова улыбнулась и покачала головой. Они помолчали ещё немного, глядя в огонь.       — Можно вопрос? — спросила она.       — Валяй.       — Чего ты боишься? Он повернул голову. В отблесках пламени его лицо казалось старше, резче, и серые глаза смотрели на неё с непривычной прямотой — без усмешки, без обычного сарказма.       — Снова стать марионеткой, — сказал он. — Всю мою жизнь кто-то дёргал за ниточки. Отец, Тёмный Лорд, школьные ожидания, фамильные традиции. Я был марионеткой столько, сколько себя помню. — Он перевёл взгляд на костёр. — Когда война кончилась, я дал себе слово, что больше никогда. Никому. Ни за что.       — Поэтому ты работаешь на MI5, а не на Министерство?       — Отчасти. MI5 хотя бы честно говорит, что я для них — инструмент. Сэр Джеффри никогда не притворялся, что я ему нравлюсь. А Министерство… — Он скривился. — Министерство до сих пор делает вид, что простило меня. Но я знаю, что они думают на самом деле. Им просто нужен был свой человек среди магглов. Гермиона кивнула. Она знала, что он прав. Она сама не раз слышала, как авроры говорили о Малфое — «полезный предатель», «ручной Пожиратель», «пока работает на нас, пусть живёт». Это бесило её тогда и бесило сейчас.       — А ты? — спросил он. — Чего боишься ты? Она хотела отшутиться. Хотела сказать что-то про бюджетные отчёты, про неудобные стулья, про то, что Живоглот однажды съест её диплом. Но что-то в этом вечере — цикады, огонь, влажный воздух, усталость после долгого похода, — что-то заставило её ответить честно.       — Потерять связь с обоими мирами, — сказала она тихо. — Я магглорождённая, Малфой. Для магов я иногда «грязнокровка», а иногда — «пример интеграции», но никогда — просто своя. А для магглов… мои родители не помнят меня. Они живут в Австралии и не знают, что у них есть дочь. Он молчал. Она продолжила:       — Иногда мне кажется, что я построила мост между двумя мирами и стою на нём одна. И если мост рухнет, я упаду вместе с ним. Костер трещал. Цикады затихли на секунду, потом снова завели свою бесконечную песню.       — Ты не одна на этом мосту, — сказал Малфой. Она подняла глаза.       — Я стою на нём уже несколько недель, — продолжил он. — Прямо рядом с тобой. И пока не собираюсь уходить. Гермиона смотрела на него, и что-то внутри неё — что-то, что она долго сжимала и прятала, — медленно разжималось. Она не знала, что сказать. Поэтому она просто кивнула.       — Спасибо, — произнесла она одними губами. Он услышал.       — Не за что, — ответил он и потянулся за флягой. — Но учти: это была разовая акция откровенности. Завтра я снова стану невыносимым.       — Я на это рассчитываю. Он хмыкнул и сделал глоток. Потом передал флягу ей.       — За мост, — сказал он.       — За мост, — повторила она. Они выпили. Огневиски обжигал горло, но тепло, которое разлилось внутри, шло не от него. И когда они наконец забрались в палатку — каждый в свой спальник, на расстоянии вытянутой руки, — Гермиона ещё долго лежала без сна, слушая, как дождь начинает барабанить по натянутой ткани. Перуанский дождь был непохож на лондонский. Он был тёплым, гулким, почти живым. Он обволакивал палатку, как кокон, и заглушал все звуки — даже цикад. Даже дыхание Малфоя, который, кажется, тоже не спал.       — Грейнджер, — раздался его голос в темноте.       — Что?       — Твой страх. Про мост. Я запомнил.       — И что ты будешь с этим делать?       — Ничего. Просто буду знать. Пауза. Дождь барабанил по палатке, и где-то далеко гремел гром.       — Спи, Грейнджер.       — Сплю.       — Врёшь.       — Как обычно. В темноте ей показалось, что он улыбнулся. А может, и нет. Но когда она наконец провалилась в сон, ей не снились ни стеклянные люди, ни улыбающиеся мертвецы, ни даже руна «Разрыв», горящая в камне. Ей снился мост. Широкий, каменный, над спокойной рекой. И две фигуры на нём, стоящие рядом.