Глава 2: Пробуждение

Сознание возвращалось к ней слоями — как будто она всплывала с большой глубины, медленно, рывками, преодолевая сопротивление толщи воды. Сперва пришёл звук: ровный, механический писк где-то слева. Затем — запах: антисептик, сухие травы и тот особый, ни с чем не сравнимый аромат больничного белья, который она помнила ещё с войны. Затем — свет: мягкий, серый, просачивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. И наконец — ощущение собственного тела, тяжёлого, чужого, как будто она спала не несколько часов, а несколько лет. Гермиона открыла глаза. Палата была такой же, как и в прошлый раз, — небольшая, светлая, с окном, выходящим во внутренний двор Святого Мунго. На тумбочке рядом с кроватью лежала её палочка — кто-то заботливо положил её так, чтобы она сразу увидела. Рядом стояла кружка с водой и маленький пузырёк с зельем, подписанный медсестринским почерком: «Пить утром. До еды». Она потянулась к палочке — движение далось с трудом, пальцы не слушались, — сжала древко и попыталась зажечь Люмос. Кончик палочки замерцал. Слабо, неуверенно — не ровный свет, а дрожащая искра, которая то разгоралась, то почти гасла. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Магия никуда не делась — она всё ещё была там, где-то глубоко, — но дотянуться до неё было так, словно между ней и источником выросла невидимая стена. Достаточно проницаемая, чтобы чувствовать тепло, но недостаточно, чтобы пройти.       — Добро пожаловать в клуб полукровок, Грейнджер, — раздался хрипловатый голос с соседней койки. Она повернула голову. Малфой лежал в трёх футах от неё, закинув здоровую руку за голову, и смотрел в потолок. Обе его руки были забинтованы до локтей — бинты светились слабым голубым, значит, под ними были заживляющие чары. На тыльной стороне ладоней, там, где бинты не закрывали кожу, проступали красные, воспалённые линии — следы от электромагнитных разрядов. Выглядел он измученным: лицо бледное, под глазами залегли тени, губы потрескались. Но уголки губ всё равно подрагивали в намёке на усмешку.       — Сколько я была без сознания? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.       — Около суток, — ответил он, не поворачивая головы. — Целители сказали, что твоё магическое ядро перенапряглось до предела. Ты вложила в контур больше, чем планировала.       — Ты тоже.       — Я — другое дело. — Он пошевелил забинтованной рукой и поморщился. — У меня теперь аллергия на электричество. Буквально. Элис говорит, что моя нервная система перестроилась. Я теперь как живой барометр — чувствую любое электромагнитное поле. Микроволновка меня, конечно, не убьёт, но головную боль на весь день обеспечит. — Он наконец повернул голову и посмотрел на неё. — А ты… Люмос не зажигается?       — Мерцает. Но не горит.       — Совсем?       — Почти. Малфой помолчал. Потом медленно, осторожно, придерживая забинтованные руки перед собой, сел на кровати и свесил ноги на пол.       — Целители говорят, что это может быть временно. Твоё ядро истощено, но не разрушено. Ему нужно время. Месяцы, может быть, годы. Или… — Он осёкся.       — Или никогда, — закончила она. — Я знаю. Я чувствую это.       — И как ты себя чувствуешь? Она задумалась. Странно, но паники не было. Она ожидала, что потеря магии — пусть даже частичная — раздавит её. Магия была частью её сущности с одиннадцати лет, она определяла её место в мире, её карьеру, её друзей, её самоощущение. Но сейчас, глядя на дрожащую искру Люмоса, она не чувствовала опустошения. Она чувствовала… облегчение? Нет, не совсем. Скорее, спокойствие.       — Я думала, будет хуже, — честно сказала она. — Но почему-то нет. Как будто это было неизбежно. Цена, которую я готова была заплатить.       — Ты всегда была готовой платить, — заметил он. — Это твоя проблема.       — Ты — моя проблема.       — Это комплимент?       — Это констатация факта. Он коротко, беззвучно рассмеялся — и тут же поморщился, потому что смех отозвался болью где-то в груди.       — Осторожнее, — сказала она.       — Ничего. Просто пара рёбер, кажется, треснули. Тоже от разряда. — Он осторожно потрогал бок. — Я теперь ходячая катастрофа. Первый Малфой в истории, которого может убить микроволновка.       — Зато ты стильный.       — Это да. Они помолчали. За окном занимался серый декабрьский рассвет, и снег кружился над внутренним двором, ложась на голые ветви деревьев. Гермиона смотрела на него и думала о том, что мир за окном даже не заметил, как чуть не перевернулся.       — Кассиан? — спросила она.       — В Азкабане. Его взяли через час после того, как мы вышли. Он не сопротивлялся. Сказал, что его игра окончена. — Малфой помолчал. — Его мать, Эдит, получила разрешение на свидание. Я договорился через Блейза. Неофициально.       — Ты договорился о свидании для Эдит Вейл с сыном?       — Да. Она тридцать лет ждала. Подумал, что это меньшее, что мы можем сделать. — Он пожал плечами, и жест получился почти смущённым, совсем не похожим на обычного Малфоя. — Она говорила тебе, что хочет, чтобы он жил. А не мстил. Может быть, если она скажет это ему сама, он хотя бы попытается. Гермиона почувствовала, как внутри что-то теплеет. Не магия — нет. Что-то гораздо более человеческое. Она посмотрела на него, и он выдержал её взгляд — не отводя глаз, не прячась за сарказм.       — Ты изменился, — сказала она.       — Я знаю. — Он провёл забинтованной рукой по волосам, и жест получился почти неловким. — Ты тоже.       — Я?       — Ты перестала смотреть на меня как на проект, который нужно исправить.       — А как я теперь смотрю?       — Как на человека. Она не нашлась, что ответить. Да и не нужно было — он всё понял без слов. Дверь палаты приоткрылась, и вошла Элис Ким. Она была без халата, в обычной маггловской одежде — джинсы, свитер, — и держала в руках неизменный планшет. Вид у неё был усталый, но довольный — как у человека, который только что закончил долгий, изнурительный эксперимент и получил результат, превосходящий ожидания.       — Вы проснулись, — констатировала она, подходя ближе. — Хорошо. У меня новости. Во-первых, «Зеркало» полностью деактивировано. Ядро разобрано, рунические контуры изъяты. Отдел Тайн пытается претендовать на оборудование, но Гарри и сэр Джеффри совместно блокируют это. Пока идут споры.       — А во-вторых? — спросил Малфой.       — Во-вторых, я закончила анализ ваших новых состояний. — Она села на край свободной кровати и развернула планшет к ним. — То, что с вами произошло, уникально. Когда вы замыкали контур «Зеркала», ваши сигнатуры — магическая и нейронная — частично переплелись. Вы не просто потеряли часть способностей. Вы приобрели часть способностей друг друга.       — Я чувствую электричество, — сказала Гермиона. — Как гул. Я заметила это ещё до того, как потеряла сознание.       — Да. Ваша нервная система теперь частично настроена на электромагнитные поля. Это не магия — это физика. А вы… — она повернулась к Малфою, — вы, вероятно, чувствуете магический фон. Не так, как волшебник — не можете колдовать, — но ощущаете его присутствие.       — Как лёгкое покалывание в затылке, — подтвердил он. — И ещё — звук. Тихий, как будто где-то далеко звенит колокольчик. Я думал, это просто шум в ушах.       — Это не шум. Это магия. — Элис чуть заметно улыбнулась — редкое для неё выражение. — Вы стали, как я это называю, «живыми мостами». Связующими звеньями между магической и физической реальностью. Это не даёт вам никаких сверхспособностей. Но это меняет саму вашу природу.       — Мы теперь никто, — тихо сказала Гермиона. — Я не полноценная волшебница. Ты не полноценный маггл. Мы где-то посередине.       — Мы — единственные в своём роде, — поправил Малфой, и в его голосе прозвучала странная, почти вызывающая гордость. — Это повышение. Гермиона невольно улыбнулась. Элис переводила взгляд с одного на другого, и на её лице отражалось выражение, которое Гермиона не сразу смогла расшифровать. Потом поняла: это было уважение. Не научное любопытство, не профессиональный интерес — а простое, человеческое уважение к тому, что они сделали.       — Я хочу остаться, — сказала Элис. — В вашей группе. В Департаменте гибридных угроз, когда он будет создан. Если вы, конечно, не против.       — Мы не против, — сказала Гермиона.       — Совсем не против, — добавил Малфой. Элис кивнула и поднялась.       — Тогда выздоравливайте. У нас ещё много работы. Она вышла, оставив их одних. За окном медленно кружился снег — не хлопьями, как обычно, а мелкой крупой, которая звенела о стекло. Гермиона сидела на кровати, вертя в руках палочку, и думала о том, что её жизнь только что изменилась — возможно, более радикально, чем когда-либо после войны. Она больше не была прежней Гермионой Грейнджер, лучшей выпускницей Хогвартса, старшим следователем Аврората, магглорождённой ведьмой, которая могла починить любое заклинание. Теперь она была… кем-то другим. И она не знала, нравится ли ей это. Но она знала, что готова принять.       — Знаешь, Грейнджер, — произнёс Малфой, глядя в окно, — я думал, что когда всё закончится, я вернусь в MI5, закрою дело и продолжу жить так, как жил раньше. Но теперь я не хочу.       — А чего ты хочешь? Он помолчал. Снег за окном падал всё гуще, и свет, просачивающийся сквозь шторы, становился мягче, спокойнее.       — Я хочу строить этот Департамент, — сказал он наконец. — Вместе с тобой, с Элис, с Блейзом. Я хочу, чтобы то, что мы сделали, не закончилось. — Он повернулся к ней. — Я хочу, чтобы этот мост, о котором ты всё время говоришь, выстоял. Не в теории — на деле. Она смотрела на него и видела, как он изменился. Не только внешне — в нём появилась та спокойная уверенность, которой не было раньше. Уверенность человека, который перестал бояться будущего.       — Он выстоит, — сказала она. — Потому что мы будем его держать. С обеих сторон. Он долго смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, но ясных — она увидела то, что искала. Не сарказм, не защиту, не привычную маску. А что-то более хрупкое и настоящее. А потом — медленно, почти нерешительно, как будто он не был уверен, что имеет право, — он протянул забинтованную руку, развернул её ладонью вверх и чуть заметно повёл пальцами: «Иди сюда». Она встала с кровати, сделала два шага к его койке и села рядом — так близко, что чувствовала тепло, исходящее от него, несмотря на холод больничных стен. Он был тёплым — несмотря на бинты, несмотря на усталость, несмотря на всё, что они пережили.       — Ты помнишь, что я обещал тебе в той кофейне? — спросил он.       — Помню. Ты сказал, что если мы выживем, ты скажешь мне что-то.       — Да.       — И что это? Он не ответил сразу. Вместо этого он взял её за руку — осторожно, забинтованными пальцами, которые всё ещё дрожали, но уже меньше, чем раньше, — и поднёс к своим губам. Поцеловал костяшки её пальцев — мягко, почти благоговейно, как будто она была чем-то священным.       — Это не слова, Грейнджер, — сказал он, поднимая на неё глаза. — Это поступок. Я остаюсь. Навсегда. Рядом с тобой. И это не обсуждается. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается тепло — не магическое, а то самое, которое она научилась узнавать в самые важные моменты. Тепло, которое появлялось, когда он заслонял её собой. Когда он говорил с Эдинбургом. Когда он стоял рядом перед «Зеркалом». Она выдержала его взгляд и улыбнулась — медленно, так, как улыбаются только в самые важные моменты.       — Тогда я тоже остаюсь, — сказала она. Он сжал её пальцы — крепко, несмотря на бинты, на усталость, на всё, что они пережили.       — Я хочу сказать тебе кое-что ещё, — произнёс он, и голос его был тихим, почти неслышным. — Я хочу сказать это правильно. Не в спешке. Не в больнице. Когда мы выйдем отсюда, я скажу тебе это так, как ты заслуживаешь. Она кивнула, чувствуя, как внутри растёт спокойное, уверенное ожидание.       — Хорошо, — сказала она. — Я подожду. Он улыбнулся — той редкой, настоящей улыбкой, которую она видела всего несколько раз. Тёплой, без сарказма, без защиты.       — Спасибо, — сказал он.       — За что?       — За то, что ждёшь. За окнами падал снег, и мир, наконец, был в порядке.