Глава 4. Правда о слежке

Прошло две недели с тех пор, как Визенгамот утвердил создание Департамента мостов. Две недели, наполненные бесконечными совещаниями, бумагами и встречами с людьми, которых Гермиона раньше видела только в коридорах Министерства. Она подписывала документы, утверждала штатное расписание, спорила с Флинтом — теперь уже бывшим, ожидающим суда, — и чувствовала, как жизнь потихоньку возвращается в нормальное русло. Но одна мысль не давала ей покоя. Папка, которую Кассиан бросил к её ногам в бункере, всё ещё лежала в сейфе в их кабинете. Она не прикасалась к ней, но помнила каждое слово. Досье на неё — с 1998 года. План ликвидации Драко Малфоя, подписанный сэром Джеффри. Всё это время они работали, зная, что система, на которую они пытались опереться, в любой момент могла выдернуть опору. Она больше не могла ждать.       — Нам нужно поговорить с ними, — сказала она Малфою в понедельник утром, когда они сидели в своём новом кабинете над утренним кофе. Новые кружки — «Мисс Всезнайка» и «Мистер Хорёк» — стояли на столе, и он пил из своей с той же невозмутимостью, с какой делал всё остальное. Он поднял глаза от планшета — теперь уже нового, с усиленным руническим экраном, который Элис собрала специально для его чувствительной нервной системы.       — С кем именно?       — С сэром Джеффри. И с Эдит Флинт.       — Сразу с обоими? — Он отложил планшет. — Ты уверена, что это хорошая идея?       — Нет. — Она взяла кружку и сделала глоток. — Но я хочу услышать их объяснения. Не через Кассиана, не через документы. Лично. Глядя им в глаза. Малфой долго смотрел на неё. Потом коротко кивнул.       — Тогда я договорюсь о встрече. Но, Грейнджер…       — Что?       — Будь готова к тому, что их ответы тебе не понравятся.       — Я готова.

***

Встречу назначили на четверг, в кабинете сэра Джеффри. Эдит Флинт согласилась прийти туда же — видимо, понимала, что отказываться бессмысленно. Гермиона и Малфой вошли ровно в десять утра. Кабинет сэра Джеффри был таким же, как она запомнила его с первого дня: строгий, безликий, с серыми стенами и единственным окном, выходящим на внутренний двор. Сэр Джеффри встретил их стоя. Он выглядел как всегда: подтянутый, сухой, с военной выправкой и лицом, не выражающим никаких эмоций, кроме вежливого внимания. Эдит Флинт, напротив, нервничала. Сидя на стуле у стены, она теребила край пергамента, который принесла с собой, и её глаза бегали по комнате, ни на чём не задерживаясь. Гермиона заметила, что она похудела за последние недели — под глазами залегли тени, а руки слегка дрожали.       — Прошу садиться, — произнёс сэр Джеффри. — Я полагаю, вы хотите обсудить документы, которые Вейл предъявил вам в бункере.       — Именно, — сказала Гермиона, садясь напротив него. Малфой остался стоять у стены, скрестив руки на груди. — Мы хотим знать, почему за мной следили с 1998 года. И почему был разработан план ликвидации моего напарника. Сэр Джеффри переглянулся с Эдит Флинт. Та глубоко вздохнула и заговорила первой. Голос её был тихим, но ровным — как у человека, который давно знал, что этот день настанет.       — Досье на вас, мисс Грейнджер, было заведено по распоряжению моего брата, Корнелиуса. Он считал, что магглорождённые волшебники, особенно те, кто занимает высокие посты, представляют потенциальную угрозу Статуту Секретности. Не потому, что они могут предать, а потому, что их связи с маггловским миром делают их… уязвимыми для давления с обеих сторон.       — Уязвимыми? — переспросила Гермиона. — Или неудобными? Эдит поджала губы. Она опустила глаза на свои руки, сжатые в замок на коленях.       — Мой брат был человеком консервативных взглядов. Я не разделяю их, но как глава архива я обязана была выполнять его распоряжения. Сбор информации был частью рутинного наблюдения, которое Отдел Тайн ведёт за всеми высокопоставленными сотрудниками Министерства. Я не горжусь этим. Но я и не отрицаю.       — А план ликвидации? — спросил Малфой. — Это тоже «рутинное наблюдение»? Голос его был ровным, но Гермиона слышала в нём сталь. Она видела, как побелели его костяшки, когда он скрестил руки плотнее. Сэр Джеффри сложил руки на столе. Его лицо оставалось непроницаемым, но Гермиона заметила, как чуть дрогнул его кадык — единственный признак того, что ему не совсем комфортно.       — План ликвидации, — сказал он ровно, — был разработан в соответствии с протоколом «Грейт-Портленд-стрит». Любой сотрудник MI5, имеющий доступ к информации уровня «Альфа», подлежит нейтрализации в случае, если он выходит из-под контроля. Это стандартная процедура, агент Малфой. Вы знали об этом, когда подписывали контракт.       — Знал, — согласился Малфой. — Но я не знал, что приказ уже подписан. В марте. За месяц до того, как мы вообще начали работать вместе с Грейнджер. Вы подписали его заранее. До того, как увидели, как я работаю. До того, как я что-то доказал. В кабинете повисла пауза. Сэр Джеффри долго смотрел на Малфоя — не отводя взгляда, но и не пытаясь оправдаться.       — Я подписал его, потому что вы были первым магом, принятым на службу в MI5, — сказал он наконец, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее эмоцию. — Я не знал, чего от вас ожидать. Вы были Пожирателем Смерти. Ваш отец был правой рукой Волдеморта. Вы понимаете, что я не мог рисковать?       — Понимаю. — Голос Малфоя был спокоен. — Но теперь вы знаете, чего от меня ожидать. Мы остановили Кассиана Вейла. Мы предотвратили катастрофу, которая могла уничтожить оба мира. Я всё ещё представляю угрозу национальной безопасности? Сэр Джеффри долго смотрел на него. Потом медленно покачал головой.       — Нет. Вы — лучший агент, который у меня был. И я снимаю приказ о ликвидации. Официально. Сегодня же. Он выдвинул ящик стола, достал папку с гербом MI5 и положил её на стол.       — Здесь документы, подтверждающие отмену приказа. Я подписал их вчера. Вы можете ознакомиться. Гермиона перевела взгляд с папки на сэра Джеффри. Он не пытался оправдываться, не просил прощения — просто констатировал факт. Это была его манера: признавать ошибки, не извиняясь за них. Она повернулась к Эдит Флинт.       — А вы? Слежка за мной продолжается?       — Нет, — ответила Эдит. — После ареста моего брата я пересмотрела все его распоряжения. Досье на вас закрыто. Копии уничтожены. Я принесла официальное уведомление. — Она протянула Гермионе пергамент с печатью Отдела Тайн. — Я понимаю, что это не исправит того, что было сделано. Но это всё, что я могу предложить. Гермиона взяла пергамент. Пробежала глазами по строчкам. Всё было именно так, как сказала Эдит: досье закрыто, копии уничтожены, доступ к информации аннулирован. Она передала документ Малфою, и он бегло просмотрел его, прежде чем кивнуть.       — Мы ценим это, — сказала Гермиона. — Но вы должны понимать: мы больше не можем доверять системе, которая позволяла такое. Эдит Флинт подняла на неё глаза. В них была не обида, не защита, а горькое, усталое признание.       — Я понимаю, — сказала она. — Именно поэтому я подала прошение об отставке. Оно будет рассмотрено на следующем заседании Визенгамота. Гермиона не ожидала этого. Она смотрела на Эдит — бледную, уставшую, сломленную женщину, которая тридцать лет работала в архиве, прикрывая преступления брата, — и чувствовала не гнев, а странную, горькую печаль. Эдит не была злой. Она была слабой. И её слабость стоила многим слишком дорого.       — Это ваше решение, — сказала она. — Я не буду его оспаривать.       — Спасибо. — Эдит поднялась, поправила мантию и направилась к выходу. У двери она задержалась и повернулась к Малфою. — За то, что вы сделали для Эдит Вейл — за свидание с сыном, — спасибо. Я знаю, что это организовали вы. Малфой молча кивнул. Эдит вышла. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком. В кабинете остались трое. Сэр Джеффри поднялся и подошёл к окну. Снег за стеклом падал всё гуще, и серый свет декабрьского утра делал его лицо ещё более непроницаемым.       — Итак, — произнёс он, не оборачиваясь, — что вы намерены делать?       — Мы намерены продолжать работать, — сказала Гермиона. — Департамент мостов уже создан. У нас есть бюджет, кабинет, команда. Мы будем делать то, что делали: соединять миры. Но теперь — официально и с полным пониманием того, что система, на которую мы работаем, не идеальна.       — Ни одна система не идеальна, — заметил сэр Джеффри.       — Значит, мы будем её менять. Изнутри. Сэр Джеффри чуть заметно усмехнулся — сухо, одними уголками губ.       — Вы двое — самые проблемные сотрудники, которые у меня когда-либо были, — сказал он, поворачиваясь к ним. — И самые эффективные. Если вам что-то понадобится — обращайтесь. Но теперь официально. Без самодеятельности.       — Постараемся, — ответил Малфой, и в его голосе слышалась та же лёгкая усмешка.

***

Они вышли из кабинета и молча прошли через коридоры MI5. Лифт спустил их на первый этаж, и они оказались на улице, где снег, начавшийся ещё утром, продолжал падать, укрывая Лондон тонким белым покрывалом. Гермиона остановилась на тротуаре, глубоко вдохнула холодный воздух и почувствовала, как напряжение последних часов начинает отпускать.       — Мы сделали это, — сказала она.       — Мы сделали только часть, — ответил он. — Им пришлось признать правду, но они не изменились. Сэр Джеффри всё ещё прагматик. Эдит Флинт всё ещё будет искать оправдания своему брату.       — Им и не нужно меняться, — сказала она. — Нужно, чтобы они перестали мешать нам меняться. Он посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, в котором не было сарказма, только усталая, тёплая нежность.       — Ты невозможна, Грейнджер.       — Спасибо. — Она взяла его под руку. — Ты тоже. Они пошли по заснеженной улице, и их шаги звучали в унисон. Когда они дошли до её квартиры — теперь уже общей, с его вещами в шкафу и второй зубной щёткой в стаканчике, — он вставил ключ в замок, но не открыл дверь.       — Ты в порядке? — спросил он.       — Я устала, — призналась она. — Устала от лжи. От того, что мы должны доказывать свою лояльность тем, кто никогда нам не доверял.       — Я знаю. — Он положил руку ей на плечо. — Но мы справились.       — Мы справились, — повторила она, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Но я хочу, чтобы они знали.       — Что?       — Что мы не простили. Что мы помним. Она открыла дверь и прошла в гостиную. На столе лежали две маггловские открытки — с Тауэрским мостом, подсвеченным огнями. Гермиона взяла перо, вывела на одной: «Министру магии», на второй: «Сэру Джеффри Хейлу». И написала на каждой: «Мы всё знаем. С любовью, Химера-2». Малфой подошёл ближе, заглянул через её плечо. Несколько секунд он молчал, глядя на открытки. Потом тихо рассмеялся — не саркастически, а скорее удивлённо, с тёплым изумлением.       — Ты уверена, что это хорошая идея? — спросил он.       — Нет. — Она подняла на него глаза. — Но это будет забавно.       — Сэр Джеффри не оценит.       — Сэр Джеффри прагматик. Он поймёт, что это шутка.       — А министр магии?       — Министр магии ещё не знает, кто мы такие. Пора ему узнать. Она вызвала сову — старую, лохматую, которую держала на случай экстренной связи, — и отправила открытки. Когда дверь за совой закрылась, она повернулась к Малфою. На его лице всё ещё играла та редкая, настоящая улыбка.       — Ну что, — сказала она, — кажется, мы только что объявили войну бюрократии.       — Война — это громко, — ответил он. — Скорее, партизанская вылазка. С элементами сарказма.       — Наш фирменный стиль.       — Да. — Он взял свою кружку — «Мистер Хорёк», — и слегка приподнял её. — За партизанские вылазки.       — За мосты, — ответила она, поднимая свою кружку. Они чокнулись через стол, и звон фарфора прозвучал в тишине кабинета как обещание. Но в глазах Малфоя она видела не только сарказм и лёгкость — в них был другой огонь. Тот, который разгорелся между ними на складе и всё ещё тлел, ожидая момента. Он поставил кружку и шагнул к ней.       — Грейнджер, — сказал он.       — Что?       — Ты помнишь, что я сказал на складе? Что не хочу, чтобы это было в пыли и старых книгах? Она почувствовала, как сердце пропустило удар.       — Помню.       — Тогда я хочу, чтобы ты знала: теперь это не пыль и не старые книги. Это наш дом. Наше будущее. — Он шагнул ближе, сокращая расстояние между ними до одного дыхания. — И я не хочу ждать ни секунды. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается желание — не только физическое, но то, которое живёт где-то глубже, в том месте, куда не добираются ни слова, ни обещания.       — Я тоже не хочу ждать, — сказала она. Он наклонился и поцеловал её — и на этот раз в поцелуе не было ни осторожности, ни сомнений. Только уверенность и голод, которые копились месяцами. Его руки скользнули под её свитер, и она почувствовала, как его пальцы касаются её спины, посылая электрические разряды по всему телу.       — Драко, — прошептала она, отрываясь от его губ.       — Что?       — Не останавливайся. Пожалуйста. Он посмотрел на неё, и в его серых глазах она увидела отражение собственного желания — не только физического, а того, что рождалось из доверия, из боли, из всего, что они пережили вместе. Он подхватил её на руки, не обращая внимания на боль в забинтованных руках, на усталость, на всё, что было до этого момента. Было темно, только свет уличных фонарей проникал сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стенах золотистые полосы. Он опустил её на кровать и наклонился, целуя её шею, ключицы, плечи — каждое прикосновение было медленным, почти благоговейным, как будто он хотел запомнить каждую секунду.       — Я хочу тебя, — сказал он, и голос его был хриплым, прерывистым. — С самого первого дня. С того момента, как ты вошла в тот проклятый кабинет со стеклянным трупом. Я ненавидел тебя за то, что ты заставляла меня чувствовать.       — Я тоже, — ответила она, и голос её был таким же хриплым. — Я просто не хотела признаваться себе. Ты был врагом. Ты должен был быть врагом.       — А теперь?       — Теперь я хочу, чтобы ты взял меня. Не врага. А меня. Он замер на мгновение, и в его глазах промелькнуло что-то, что она не могла прочитать. Не удивление. Не страх. Признание того, что они оба прошли слишком долгий путь, чтобы отступать.       — Ты уверена?       — Я никогда не была так уверена. Он поцеловал её, и на этот раз его руки были быстрее, увереннее, и в каждом движении чувствовалась отчаянная нежность. Она чувствовала его дыхание на своей коже, его пальцы, скользящие по её телу, его губы, шепчущие её имя.       — Гермиона, — сказал он, и имя прозвучало как обещание. — Моя Гермиона.       — Драко, — ответила она, чувствуя, как внутри всё переворачивается, как мир сужается до его рук, его губ, его дыхания. Они двигались синхронно, как будто делали это сотни раз, как будто их тела помнили то, что они не решались признать словами. Когда он вошёл в неё — медленно, осторожно, с тем же благоговением, с каким она когда-то читала его имя в архивах, — она почувствовала, как внутри разливается что-то, что не было ни магией, ни физикой. Что-то, что было только их.       — Ты моя, — прошептал он. — И я твой. Навсегда.       — Навсегда, — повторила она. В тишине их спальни, под шум падающего за окном снега, Гермиона поняла, что всё, что они пережили, все потери и боль — всё это было ради этого момента. Ради того, чтобы оказаться здесь, вместе, принадлежать друг другу так, как они никогда не принадлежали никому. Когда всё закончилось, они лежали рядом, тяжело дыша, и она чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её. Он обнял её, прижимая к себе, и поцеловал в макушку.       — Я люблю тебя, — сказал он. — Я никогда не говорил это никому, кроме тебя. Она подняла голову и посмотрела на него. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них был свет — тот самый, который она научилась узнавать в самые важные моменты. — Я тоже, — ответила она. — Я тоже тебя люблю.

***

Они лежали в темноте, слушая, как за окном падает снег. Где-то в Лондоне две открытки с надписью «Мы всё знаем. С любовью, Химера-2» уже летели к своим адресатам. Это было маленькое, дерзкое, совершенно невозможное послание, которое говорило: мы здесь. Мы не исчезли. И мы не позволим системе управлять нами. Но это было завтра. А сегодня, в этом моменте, Гермиона Грейнджер и Драко Малфой лежали в объятиях друг друга, и мир, наконец, казался правильным.