Манипуляции Даррена

Ночной мрак окутал Александрию. В воздухе всё ещё чувствовался горький привкус недавнего пожара, но улицы наконец затихли. На окраине общины, в подвале ратуши, было сыро и холодно. Маленькая Оля прокралась на кухню лазарета, стараясь не шуметь. В её ушах всё ещё звенели страшные слова взрослых о Даррене, о его жестокости и о предстоящей казни. Но детское сердце отказывалось верить, что человек может быть абсолютно, безнадёжно злым. Она помнила, как её родители — ещё при жизни — всегда говорили: «Олюша, каждый оступившийся заслуживает второго шанса. Людям просто нужно помочь увидеть свет». Девочка аккуратно положила на глиняную тарелку тёплую картошку с кусочками запечённого мяса, накрыла её чистой салфеткой и, прижимая драгоценную ношу к груди, тихонько выскользнула на улицу. Обойдя сонных часовых, она бесшумной тенью спустилась по каменным ступеням в подвал. В подвале горела лишь одна тусклая лампа, раскачиваясь на оголённом проводе. В углу за толстой железной решеткой сидел Даррен. Его руки были туго стянуты за спиной стальным тросом, но спину он держал прямо. Металлическая маска-череп тускло поблескивала в полумраке, делая его похожим на ожившего призрака. Оля замерла на пороге. Страх ледяной иглой уколол её сердце, но она сделала глубокий вдох и сделала шаг вперед. Подошвы её кроссовок тихо шуршали по бетонному полу. Даррен медленно поднял голову. Сквозь узкие прорези маски его внимательные, холодные глаза уставились на незваную гостью. Он мгновенно оценил ситуацию: маленькая девочка, без оружия, держит тарелку. В его изощрённом разуме тут же зашевелились шестерёнки. Это был шанс. Единственный шанс выбраться из этой могилы. — Кто здесь? — тихо, нарочито слабо спросил Даррен. Его металлический голос через маску прозвучал глухо, почти жалобно. — Я... я Оля, — прошептала девочка, подходя ближе к прутьям. — Я слышала, что взрослые хотят сделать с вами. И я принесла вам поесть. Вы, должно быть, очень голодный. Оля осторожно опустилась на колени перед решеткой. Её ручки дрожали, когда она снимала салфетку с тарелки. Даррен медленно придвинулся к прутьям. — Оля... какое красивое имя, — мягко произнёс он, стараясь говорить как можно дружелюбнее. — Ты очень добрая девочка. Но мне трудно есть самому... мои руки связаны. Оля посмотрела на его связанные за спиной руки, затем на пугающую маску-череп. Превозмогая страх, она взяла пальчиками кусочек тёплого мяса и осторожно протянула его сквозь вертикальные прутья решетки. Даррен аккуратно, стараясь не напугать её резким движением, принял еду губами и медленно прожевал. — Спасибо, маленькая Оля. Это лучшее, что я ел за очень долгое время, — его голос звучал искренне, и девочка немного расслабилась. — Почему вы делали все эти злые вещи? — тихо спросила Оля, глядя ему прямо в глаза. — Зачем вы обижали людей? Минерва говорит, что вы чудовище. Но чудовища ведь не едят картошку... Даррен тихо вздохнул, опустив голову, словно его придавил груз невыносимой печали. Это было сыграно безупречно. — Оля... мир снаружи очень, очень сложный, — начал он, подбирая самые мягкие и простые слова. — Когда старый мир рухнул, я потерял всё. Моих близких, мой дом. Я остался совсем один в лесу, полном чудовищ. И тогда я понял: если я не буду сильным, если я не буду защищаться, другие злые люди убьют меня. Он посмотрел на неё сквозь прорези маски, и в его взгляде Оле почудилась глубокая тоска. — Я создал Дельту не для того, чтобы делать зло. Я хотел построить безопасный дом для тех, у кого никого не осталось. Но иногда... чтобы защитить своих людей от голода и смерти, приходится принимать очень тяжелые решения. Приходится быть жестоким, чтобы другие боялись нападать на нас. Твой лидер, Рик... он ведь тоже убивал людей, верно? Оля растерянно моргнула. Она знала, что Рик и Дэрил часто воевали и убивали врагов. — Да... — тихо ответила она. — Вот видишь, — мягко подхватил Даррен, видя, что его слова находят отклик. — Мы просто защищали то, что нам дорого. Но теперь твои друзья заперли меня здесь. Они хотят убить меня, не дав мне даже шанса исправить свои ошибки. А я ведь просто хочу мира, Оля. Я хочу доказать им, что могу быть хорошим. Слова Даррена звучали так складно, так гладко и правдиво для детского восприятия, что Оля почувствовала, как на её глаза наворачиваются слёзы. Ей стало невообразимо жаль этого одинокого, непонятого человека в страшной маске. — Вы правда хотите исправиться? — шмыгнув носом, спросила она. — Больше всего на свете, маленькая Оля, — Даррен прижался лбом к железным прутьям. — Но если они казнят меня через три дня, я никогда не смогу этого сделать. Мне просто нужно уйти... начать всё заново. Оля, ты можешь мне помочь? — Как? — прошептала девочка. — Посмотри на замок на двери камеры, — Даррен кивнул в сторону засова. — Там есть тяжелый железный штырь. Тебе нужно просто потянуть его на себя и поднять вверх. Всего одно маленькое движение — и ты спасёшь человеку жизнь. Ты дашь мне тот самый второй шанс, о котором тебе говорили родители. Оля завороженно посмотрела на массивный засов. В её голове крутились мысли о милосердии, о прощении. Ей казалось, что совершая это, она делает мир лучше. Она медленно поднялась на ноги и подошла к замку. Её маленькая, теплая ладошка легла на холодный металл засова. Даррен затаил дыхание. Его глаза лихорадочно блестели под маской. Свобода была на расстоянии одного движения детской руки. — Давай, Оля... ещё чуть-чуть... — прошептал он, едва сдерживая торжество в голосе. — Оля! Резкий, испуганный женский голос эхом разнёсся по подвалу. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Бет. В её руках был фонарь, луч которого мгновенно выхватил из темноты фигуру девочки, держащуюся за засов камеры. Бет, которая искала Олю по всей ратуше, почувствовала, как её сердце ушло в пятки от ужаса. — Оля, отойди оттуда! Быстро! — выкрикнула Бет, бросаясь вперед. Она подлетела к решетке, резко схватила Олю за плечи и прижала к себе, уводя подальше от клетки. Тарелка с едой со звоном покатилась по полу, картошка рассыпалась по грязному бетону. — Бет, подожди! Он не плохой, он просто хотел... — попыталась оправдаться Оля, но Бет крепко закрыла ей рот ладонью. Бет тяжело дышала, её глаза были полны страха и праведного гнева. Она перевела взгляд на Даррена. Тот медленно отстранился от прутьев. Вся его напускная мягкость и жалость испарились в секунду. Из-под маски-черепа послышался тихий, свистящий, полный разочарования и злобы смешок. — Почти получилось... — прошипел Даррен, лениво развалившись на скамье. — Ты... ты чудовище, — дрожащим от ярости голосом сказала Бет, крепче прижимая к себе Олю. — Пытаться манипулировать ребенком, чтобы сбежать? Да как у тебя ума хватило! — Я выживаю, милочка, — огрызнулся Даррен через маску. — А вы, со своей глупой верой в доброту, скоро сами скормите девочку ходячим. Бет не стала слушать его ядовитые речи. Она подхватила Олю на руки и быстрыми шагами направилась к выходу из подвала. — Бет, мне жалко его... — всхлипнула Оля, пряча лицо на плече у девушки. — Тсс, тихо, Олюша, всё хорошо, — шептала Бет, поднимаясь по лестнице на свежий воздух. — Он очень хитрый и злой человек. Он хотел обмануть тебя, чтобы сделать больно всем нам. Ты поступила благородно, потому что у тебя доброе сердце, но больше никогда, слышишь, никогда не подходи к его камере. Выйдя на освещенную факелами площадь Александрии, Бет крепко обняла девочку, понимая, что сегодня они едва не потеряли всё. Даррен остался в своей клетке, но его ядовитые слова уже начали медленно отравлять разум тех, кто был слишком слаб, чтобы противостоять его лжи. *** Утро в Александрии выдалось холодным и туманным. Минерва, держа в руках небольшую тарелку с овсяным печеньем, которое она сама испекла на кухне лазарета, шла к дому, где временно разместили Олю. Минни хотела хоть как-то подбодрить девочку после тяжелых событий последних дней. Она мягко толкнула дверь и вошла в прихожую. Но вместо спокойной домашней обстановки её встретила бледная и явно не спавшая всю ночь Бет. Девушка сидела у стола, нервно сжимая в руках остывшую кружку с чаем. — Минни... — тихо, почти шёпотом произнесла Бет, увидев вошедшую. — Хорошо, что ты пришла. — Что случилось, Бет? На тебе лица нет, — Минерва поставила тарелку на стол и внимательно всмотрелась в лицо подруги. Бет тяжело вздохнула, прижав пальцы к вискам. — Вчера ночью... Оля тайно спустилась в подвал к Даррену. Она принесла ему еду. Минни, этот ублюдок... он чуть не заставил её открыть клетку. Он манипулировал ею, говорил ласковые слова, рассказывал, какой он «не понятый» и как хочет исправиться. Я успела в самую последнюю секунду, когда её рука уже лежала на засове. Минерва замерла. Её лицо мгновенно побледнело, а пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. В её глазах вспыхнул опасный, холодный огонь. — Он коснулся её? — сквозь зубы спросила Минни. — Нет, я успела увести её. Но Оля... она закрылась в своей комнате. Она плачет и не понимает, почему мы все так жестоки с ним. Она верит его лжи, Минни. Её родители учили её милосердию, и теперь этот монстр использует её чистоту против неё самой. Минерва глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Гнев сейчас не помог бы маленькой девочке. — Я поговорю с ней, — твердо сказала она. — Принеси печенье и чай через пару минут. Ей нужно услышать правду. Не ту красивую сказку, которую ей скормил Даррен, а настоящую, уродливую правду. Минерва тихо постучала в дверь спальни Оли и, не дожидаясь ответа, осторожно вошла. Малышка лежала на кровати, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в подушку. Её плечи вздрагивали от беззвучных слёз. На полу валялась старая кукла. Минни бесшумно подошла и села на край кровати. Она протянула руку и нежно погладила Олю по растрепанным волосам. — Эй, кроха... Посмотри на меня. Оля медленно повернула заплаканное лицо. Её глаза были красными, в них читалась жуткая путаница. — Минни... — шмыгнула носом девочка. — Зачем вы хотите его убить? Он ведь просто хотел защитить своих людей. Он потерял семью, как и мы. Он сказал, что если мы дадим ему шанс, он исправится... Почему дядя Рик не хочет дать ему шанс? Рик ведь тоже убивал... Минерва почувствовала, как внутри всё сжимается от боли за эту невинную душу, которую Даррен едва не утащил за собой во тьму. Она взяла Олю за маленькие ладошки и заставила сесть напротив себя. — Оля, послушай меня очень внимательно, — голос Минервы был тихим, но в нём звенела сталь. — То, что сказал тебе Даррен — это яд. Он завернул этот яд в красивую обертку, чтобы ты сама открыла ему дверь. Каждый человек заслуживает второго шанса, если он оступился. Но Даррен не оступился. Он выбрал быть чудовищем. Каждый день. — Но он говорил так искренне... — прошептала Оля, слёзы снова покатились по её щекам. — Хочешь знать, что он делает на самом деле, когда говорит о «защите»? — Минерва сглотнула подступивший к горлу ком. Ей было невыносимо тяжело говорить об этом, но это было необходимо. — Ты ведь знаешь о моей сестре, Софии? Оля кивнула, затаив дыхание. — Даррен забрал нас обоих. И не только нас — десятки маленьких детей. Он запирал их в клетки. Морил голодом. А потом... потом он ломал их разум. Он заставлял детей драться друг с другом за кусок хлеба. Он учил их, что сострадание — это слабость, за которую нужно наказывать. Он превращал их в безжалостных убийц, Оля. Он забрал у меня и Софии наше детство, её душу, а потом... он заставил её умереть. Из-за его игр, из-за его «порядка» Софии больше нет. И Эйдана тоже нет. Оля во все глаза смотрела на Минерву. Ужас медленно вытеснял сомнения из её детского разума. Она видела, как по щеке Минни — всегда такой сильной и бесстрашной — катится одинокая слеза. — Он не хочет исправляться, маленькая моя, — Минерва притянула Олю к себе и крепко обняла её. — Он хотел использовать твою доброту, чтобы выйти отсюда, забрать свое оружие и продолжить ломать жизни другим детям. Таким же, как ты. Он хищник. И его слова — это просто капкан. Оля зарыдала, но теперь это были другие слёзы — слёзы облегчения и понимания. Она крепко вцепилась в куртку Минервы. — Мне... мне так жаль, Минни... Я чуть не отпустила его... — Всё хорошо, кроха. Ты не виновата. Ты просто хотела сделать как лучше, — шептала Минерва, баюкая девочку. — Теперь ты знаешь. И теперь ты в безопасности. *** На следующий день солнце едва пробивалось сквозь серые тучи. Аарон лежал в лазарете. Его лицо было бледным от потери крови, лоб покрыт испариной. На месте левой руки ниже локтя теперь был аккуратный, туго перебинтованный культяп. Физическая боль была невыносимой, но душевная — от потери Эйдана — жгла сильнее любого железа. Когда в палату зашел Иисус, Аарон медленно повернул голову. — Иисус... отвези меня к нему. — Аарон, тебе нужен покой, ты только что перенес ампутацию, — попытался возразить Иисус. — Пожалуйста, — тихо, но непреклонно попросил Аарон. — Мне это нужно. Через несколько минут Иисус осторожно катил инвалидную коляску с Аароном по сырому коридору подвала. Колеса тихо шуршали по бетону. Они остановились прямо напротив камеры Даррена. Лидер рейдеров сидел на скамье. Услышав шаги, он медленно поднял голову, его маска-череп зловеще блеснула в свете лампы. Даррен ожидал увидеть Рика с приговором или Дэрила с побоями. Но перед ним сидел искалеченный, бледный мужчина в инвалидной коляске. Даррен медленно встал и подошел к решетке, его скованные за спиной руки натянулись. Из-под маски послышался издевательский смешок. — Надо же... Какая трогательная картина, — прошипел Даррен, наклоняясь вперед. — Огрызок Александрии приехал навестить меня. Что такое? Пришел поплакать по своей ручке? Или по своему дружку? Его кровь так красиво смотрелась на моих руках. Хочешь зарезать меня? Давай, попробуй сделать это одной рукой. Иисус сделал шаг вперед, его кулаки сжались, но Аарон мягко поднял здоровую правую руку, останавливая друга. Аарон смотрел на Даррена. Спокойно. Внимательно. В его глазах не было ни страха, ни ярости, ни желания отомстить. В них было лишь глубокое, бесконечное сострадание и... жалость. — Я пришел посмотреть на тебя, Даррен, — тихо и ровно произнес Аарон. Его голос не дрожал. — Я хотел увидеть человека, который так сильно боится этого мира, что спрятал свое лицо за маской. Ухмылка Даррена под маской на секунду застыла. — Я ничего не боюсь. Я выживал, пока вы строили здесь свои кукольные домики. — Нет, ты боишься, — спокойно продолжал Аарон, глядя прямо в прорези маски. — Ты боишься быть человеком. Быть человеком — это больно. Это значит чувствовать потерю, скорбеть по тем, кого любишь, и продолжать жить ради других. Ты оказался слишком слаб для этого. Ты сломался, когда потерял семью, и решил, что если станешь монстром, тебе больше никогда не будет больно. Но посмотри на себя. Ты сидишь в клетке. Твоя база сожжена. Твои люди мертвы или разбежались. А мы... Аарон посмотрел на свой забинтованный рукав, а затем снова перевел взгляд на Даррена. — Мы потеряли Эйдана. Я потерял руку. Но мы не потеряли друг друга. Мы всё еще люди. Мы хороним своих мертвых с честью, и мы будем строить будущее. А ты умрешь здесь, в этой темноте, оставшись лишь пятном грязи на нашей земле. Мне жаль тебя, Даррен. Ты прожил жизнь зверя и умрешь как зверь. Эти слова, сказанные без единой капли ненависти, с абсолютным чувством превосходства духа, ударили по Даррену сильнее любого физического удара. Его хваленая философия «мира волков» рассыпалась в прах перед этим израненным, но не сломленным человеком. Лицо Даррена под маской исказилось от ярости. Он резко бросился на решетку, с силой ударив по прутьям плечом. — Заткнись! Слышишь, заткнись! — заорал он, его металлический голос сорвался на хриплый крик. — Ты ничтожество! Вы все сдохнете! Мертвецы сожрут ваши сердца! Он дико бился о решетку, пытаясь дотянуться до Аарона, но стальные прутья надежно удерживали его внутри. Он кричал, брызжа слюной, теряя остатки своего холодного величия. Аарон лишь слегка кивнул Иисусу. — Пойдем, Иисус. Мы закончили. Здесь больше не на что смотреть. Иисус развернул коляску и покатил её к выходу. За их спинами в сыром подвале продолжал эхом разноситься безумный, бессильный ор Даррена, который впервые понял, что даже лишив этих людей всего, он так и не смог их победить.