Часть 1

Очередной день седьмого месяца года подходил к концу. Солнце опускалось за лес, кидая длинные тени деревьев на пшеничные и рисовые поля. Река за лесом потемнела, рыба спряталась на дно. Деревня постепенно наполнялась людьми, возвращавшимся с работ в свои дома. Мэй вернулась в дом с матерью, высокой и худой женщиной с широким красивым лицом и коричневыми волосами. Она выделялась на фоне остальных жителей деревни по многим причинам. Одна из них, конечно же, внешность, которая напоминала японцам о былом влиянии на их страну Китаем. Ещё одна причина, которая, к тому же, не давала им с Мэй прижиться в этом месте: они переехали сюда чуть меньше месяца назад и поселились в старом неприметном домике на окраине деревни. Единственная семья, с которой они могли вести беседу — семья торговца. И лишь по той причине, что отец Мэй знал его очень давно. Торговец со своим взрослым сыном помогли им восстановить дом и отстроить небольшой навес для жеребца. Войдя в дом, Мэй сразу разожгла огонь в печи. Мать зачерпнула из мешка немного риса и принялась промывать его. — Мама, — начала Мэй, подбросив ещё немного хвороста в очаг — могу я выгулять Крапивку? — Ты разве не устала? — спросила она, выливая рисовую воду из чашки. — Крапивка устал сильнее. — ветки громко потрескивали — Стоит совсем без дела. — Ладно, — вздохнула она — только не задерживайся. И не попадайся деревенским парням. — Спасибо. — Мэй закинула последнюю ветку в огонь, бодро поднялась — Не переживай, я могу за себя постоять. — Меч оставь — сказала она, увидев, как Мэй подошла к ящику, за которым пряталась старая катана. Мэй раздражённо поджала губы, но кивнула. Тренировка на сегодня отменилась. А ведь знания, которые передал ей отец, это единственное, что могло ей от него остаться. Кроме фамилии. Она вышла на улицу, обогнула дом и подошла к жеребцу. Вечер принес прохладу, которая взбодрила Крапивку. Мэй погладила его шею, похлопала. Конь затряс мордой, тихо заржал. Девушка отвязала его, надела узду и вывела со двора. У входа в дом она встретила сына торговца — Исаму. Мэй поспешно поклонилась. "Что он тут делает?" — подумала она и выпрямилась. — Доброго вечера, госпожа. — он улыбнулся ей. — Доброго. Не стоит называть меня так. — Мэй сжала поводья сильнее, чувствуя, как Крапивка нетерпеливо переминается с ноги на ногу. — Помочь? — Исаму сделал шаг к Мэй. — Ты его только сильнее заведешь. У жеребцов отвратительный характер. — Отмахнулась она. Появление названного гостя раздражало ее. — Да? Как скажешь. — Ты что-то хотел? — Да, хотел спросить... Мэй напряглась, не ожидая ничего хорошего после этих слов. — Я хотел навестить тебя — тихо сказал он — сегодня ночью?* Она распахнула глаза от удивления. Обычно, такую тему заводили девушки, намекая на возможный брак. Но Исаму, видимо, был не из терпеливых. Мэй почувствовала, как растерянность надавила ей на голову и плечи, зарывая в землю. Щеки Мэй горели, она перебирала возможные варианты для аккуратного отказа. Девушка не видела в этом человеке мужа, он даже ее не привлекал: худой, невысокий, с длинными волосами, высоко забранные в пучок и простодушное лицо. — Исаму... Моя мама... И дом... — запиналась она — не подходящее место. Сейчас не время. Понимаешь? — Мэй надеялась, что он поймет. Даже если она не смогла связать слова в предложение. — Разве тебе не нужен супруг? — не отступал он. — Мой отец сейчас на войне. Пускай он решает. — нашла лазейку она. — А если твой отец не вернётся? Мэй нахмурилась. Исаму сжал губы, понимая, что сказал лишнее, но все же продолжил: — Я не знаю как у вас, госпожа Фудзивара, принято. Если желание отца для вас закон, то так тому и быть. — Благодарю, Исаму. И не называй меня так больше, я же просила.* Она поклонилась и оседлала Крапивку. Исаму отошёл, давая ей пространство для маневра. Мэй развернулась и припустила из деревни в сторону леса. Выйдя на поляну, она спешилась, сняла ремни с Крапивки, чтоб тот поел свежей травы. В лесу было темно и быстро холодело. Она сорвала ветку, очистила ее от листов и усмехнулась. Таким она занималась только в детстве, пока отец не дал ей катану, чтоб та начала привыкать к ее весу. Она взмахнула ей, сделала несколько выпадов и ударов, со свистом разрубая воздух. Крапивка отвлекся, посмотрел на хозяйку. Мэй обернулась к нему, думая, что напугала коня. Крапивка лишь фыркнул, отвернулся и продолжил срывать травинки. Мэй продолжила, воображая перед собой врага. Рубящий удар сверху по центру головы, затем в сторону запястья, в бок туловища, и, наконец, колющий в горло. Закончила, лишь когда совсем похолодало. Нацепила на Крапивку ремни и устремилась обратно к деревне. На подходе к ней остановилась, сильно потянув поводья, от чего конь заржал и застучал копытами. Что-то в ее груди сжалось, а затем лопнуло, сотрясая тело горячей волной. Она тяжело задышала, тело тут же покрылось испариной. Мэй схватилась за грудь, сжала в кулаке ткань одежды, стараясь успокоить выбивающееся из груди сердце. Она посмотрела вперёд, на север. Подняла взгляд на гору, которая возвышалась над деревней, словно зловещий символ. Мэй спешилась, повела коня за собой под узду. Сердце перестало сотрясать ее грудь, но ощущение, что сжирало ее изнутри, никуда не исчезло. Мэй оставила Крапивку у поилки и на ватных ногах прошла в домушку. — С возвращением — улыбнулась ей мать. — Да. — она стояла в дверях, вперив взгляд в порог, который не в силах была переступить. — Что-то случилось? — женщина поднялась, подошла к Мэй и провела ее внутрь. — Не знаю. Какое-то странное чувство поселилось в моей груди. — Тревога? — спросила она, усаживая дочь на соломенный пол против себя. — Да. Только очень сильная. — Мэй уткнулась ей в колени. Мать положила ей ладонь на волосы, нежно погладила. — Это нормально. Ты волнуешься об отце. Ещё и этот Исаму... — Ты все слышала? — Мэй чуть повернулась. — Да. Бесстыжий мальчишка. Мэй кивнула. Хотя здесь такое было нормой, Мэй все равно не собиралась выбирать этого юношу себе в мужья. — Поешь и ляжем спать. Мэй поднялась с ее колен, взяла остывший рис и быстро проглотила его, почти не почувствовав. Мать уже переоделась и укладывалась спать. В доме было темно. Только луна, свет которой проходил через окно, освещал комнату. Сквозь другое было видно и все дома, и гору, нависшую над деревней. Мэй сняла грязную одежду, умыла лицо и руки в деревянном тазу. Накинула на себя просторный ночной халат — единственное напоминание об их жизни в хорошем доме. Она прилегла на настил из сена и натянула на себя кусок ткани — прохладное одеяло. Положила руку себе на грудь, стараясь игнорировать нарастающую тревогу. Закрыла глаза, заставляя себя уснуть. Завтра очередной тяжёлый день. "Надеюсь, Исаму больше не станет лезть ко мне. Иначе я не знаю, как мне придется решать эту проблему" — подумала она и медленно провалилась в сон. Мэй вскочила с постели рывком, услышав крики. Она на секунду взглянула в окно: густую темноту ночи разорвала дорожка горящих домов. По улице промчались всадники, в руках которых трещали факелы. Одного взгляда ей хватило, чтобы увидеть, как ее мир разрушился: в дверь постучало последствие войны: разбойники. Она отпрянула от окна, заплетаясь в подоле спальной одежды, подбежала к матери, которая замерла от страха. Мэй схватила ее за плечи, чтобы поднять на ноги: — Бежим, скорее! — Что же это? Что же это? — причитала она, не в силах совладать с паникой. Мэй подтолкнула ее, ставя на ноги. Дверь распахнулась, жар и пепел ударили в нос. Девушка попятилась назад, закрывая собой деревенеющее тело матери. — Что же это? Единственный выход из дома преградила мужская фигура. Кое-где Мэй различила доспехи. Наверняка, краденные. Но это было не важно: солдаты убивают и жгут и, а эти — забирают женщин. В руках его дрожал клинок, который мог вот-вот атаковать своих жертв. Мэй не стала ждать. Она бросила мать в сторону, правой рукой выхватила старую катану своего отца, что была рядом. Она увидела, как мужчина сначала посмотрел на ее упавшую мать, а затем на Мэй. Это дало ей немного времени на выпад, но лезвие меча ударило о его клинок. — Что же это!? — завыла мать, голос которой терялся среди ора жителей и треска пламени. Мэй некогда было слушать. Меч мужчины обрушился на нее, она отразила, увела его в сторону. Вибрация удара разошлась по мышцам и костям. Ее руки были грубы, натренированные мечом и тяжёлой жизнью, но страх перед настоящим противником делал ее уязвимой. — Что же это? Мэй рубанула по диагонали, снизу вверх, низко пригибаясь к полу. Удар прошел под пластинами доспеха, чуть рванув их. Мужчина отпрыгнул. Если бы она слушала, то узнала бы очень многое о том, чья она дочь и какое животное ее отец. Но в ушах Мэй громко стучала кровь. — Что же это? Воздух засвистел над ее головой: низкое положение давало ей преимущество. По инерции меча она крутанулась в его сторону и ударила под коленями, чувствуя, как лезвие разрубает сухожилия. Он упал, закричал так, что теперь Мэй услышала. Снова взмах меча и Мэй ощутила, как лишает его головы и жизни. Наспех заправляя катану за пояс, она поволокла мать, которая всё ещё лежала в той же позе, в которой она ее оставила. Мимо окна промчался всадник с факелом: дом вспыхнул, словно сухостой. Мэй поняла: выходить сейчас на улицу через дверь глупо и опасно. Она быстрее побежала создать другой выход, выбивая тонкую стену плечом. С крыши на нее посыпалось горящее сено, вспыхнула одежда. Мэй тут же прижалась к земле, покатилась, толкнув за собой мать. Одежда потухла, но лёгкие уже были заполнены дымом. Мать, наконец, опомнившись, поднялась на ноги, вскрикнула руки к серому от дыма небу, и побежала в сторону выхода из деревни — в лес. Мэй успела лишь задеть рукой ее распахнутую ночнушку, пытаясь остановить, но грудь свело болью. Она закашлялась сильнее и на рукав упали серо-черные слюни. Справа от нее, на пути в лес, Мэй услышала топот копыт, что слишком быстро приближался к ней. Мэй встала, обнимая себя по туловищу. Грудь болела — она хватанула ртом слишком много дыма. Глаза заслезились, но она окинула взглядом рисовое поле, нашла размытое пятно, — мать. Та на мгновение обернулась, вскрикнула руки и вскрикнула. Мэй, стараясь игнорировать боль, кинулась к ней, но голова тут же закружилась и она вновь упала. Пепел, поднявшись ввысь, скрыл ее от чужих глаз. Она часто заморгала, сбивая слезы, снова закашлялась, взмахнула рукавом, чтобы открыть себе взор. Мэй увидела, как всадник промчался мимо нее, замахнулся. Лезвие меча горело красным от зарева пламени. А в следующую секунду размытое пятно упало. Мэй замерла, мир ещё сильнее помутнел, сузился в туннель, в конце которого лежало бездыханное тело. Горло разорвал крик, но она не двинулась с места, не побежала к ней. Слева она услышала ржание коня и свист. Она и не заметила, когда плотный занавес пепла успел опасть и обнажить ее. Она тут же села на корточки. Рука сама выхватила меч, сама ударила. Лошадь встала на дыбы и повалилась на бок, разбрызгивая свою кровь. Мэй вскочила, подлетела к всаднику, задавленному спиной коня и рука снова ударила, пронзив шею противника. Она дышала громко, испугано. Тело трясло так сильно, что ей пришлось снова опуститься на землю. Руки перестали ее слушаться и она не смогла вложить катану в ножны. Мэй подняла голову, разглядывая замершее на земле тело, более не размываемое слезами. Она подползла к нему, и к горлу подступил ком. Она сжала ещё теплую руку и в последний раз посмотрела в глаза, в которых отразился лишь животный страх. Смерти в них не было, ведь она не успела ее осознать. Мэй отвернулась. Ржание лошадей удалялось, но огонь все ещё владел этой деревней. Ладонь матери медленно охладевала, Мэй сжала ее сильнее. Это больше не та рука, что ее обнимала, что расчёсывать ее волосы и что совсем недавно гладила ее. Ее больше нет, она исчезла. И человека, что убежал от страха, забыв о своей дочери, тоже больше нет. Девушка встала, все ещё дрожа. Пошла, но не знала куда. Просто шла вперёд, оставляя за спиной пепел и крики. * В Японии, в эпоху Хэйян, где синтоизм ещё не потерял своего влияния на фоне буддизма, существовала матрилинейность. К женщинам относились уважительно. Так же, простолюдины не связывали себя узами брака, не устраивали церемоний. Женщины сами выбирали себе мужей и те приходили к ним каждую ночь. Со временем они считались супругами, если их часто видели вместе. * Фамилии были только у высокопоставленных господ.