Глава 2. Подготовка

Утро пахнет кофе. Не метафорически. По-настоящему. Горько, тепло и так, будто мир ещё не решил окончательно быть плохим. Я стою на кухне босиком, держу кружку обеими руками и смотрю, как солнце ползёт по столешнице. Белые лилии в вазе поймали свет и теперь кажутся почти прозрачными. — Доброе утро, красавицы, — да, я разговариваю с цветами. Уверена, они так дольше простоят. Каждое живое существо иногда нуждается в общении. Эта ночь была странной. Мой сон — ещё страннее. Но утро упрямо делает вид, что ничего не случилось. И я решила подыграть. Сегодня новая съёмка. Небольшой бренд одежды. Ничего серьёзного. Светлые оттенки, минимализм, естественный свет — моё любимое. «Лёгкие деньги». Кофе получился идеальным. Значит, день будет хорошим. По крайней мере, хочется так думать. Телефон завибрировал. Сестра: «Доброе утро 🌞 Не забудь поесть, человек-фотосинтез». Я фыркнула. Я: «Я пью кофе. Это считается». Ответ прилетел почти сразу. «Нет». Улыбка появилась сама собой. Когда мы были детьми, никто бы не поверил, что однажды мы станем так общаться. Она была папиной любимицей. Милая, спокойная, правильная. Я — колючая, ревнивая и вечно обиженная на весь мир. Мы дрались, делили комнату, молчали неделями и устраивали войны за внимание, которого и так почти не было. Папа жил морем. Да и сейчас живёт. Иногда мне кажется, что оно у него вместо семьи. Он звонит примерно раз в год. Обычно без предупреждения. Спрашивает, как дела, не появились ли у него внуки, смеётся где-то в трубке, рассказывает про очередной рейс, а потом снова исчезает. До следующего года. Он знает, что роль отца провалена. Мы тоже. По-другому уже не может быть. Иногда я думаю, что мы для него остались где-то в детстве. Две девочки, которых можно ненадолго поставить на паузу и вернуться, когда будет время. Мама совсем другая. Творческая. Красивая той странной красотой, которая появляется у людей, навсегда оставшихся немного детьми. Она могла среди ночи начать рисовать, забыть купить продукты, потратить последние деньги на краски или сорваться смотреть закат, потому что «свет сегодня особенный». Она верила людям слишком быстро, обижалась как ребёнок и так же быстро прощала. Сейчас у неё был молодой парень. И, честно говоря, это даже никого не удивляет. Помню, как она мило рисовала нас. Сестру — маленьким жёлтым цыплёнком. Меня — ёжиком. У сестры даже на рисунках были большие глаза и пухлые щёки. Мама говорила, что она родилась доброй. Мне доставались иголки. Потому что я всё время защищалась. Я тогда злилась. А сейчас понимаю — мама просто видела нас правильно. Мы как-то выросли сами. Рано. Незаметно. Теперь мы живём в другом городе. Сестра со своим парнем. Он работает в айти, носит очки, любит порядок и обладает сверхъестественной способностью чинить всё — от ноутбуков до её плохого настроения. Она печёт торты. Добрая, мягкая. Из тех людей, которые кормят бездомных кошек, помнят твой любимый чай и обязательно спросят, доехала ли ты домой. Мама рисовала её цыплёнком. И, если честно, была права. Ей досталась папина внешность. Мне осталась мама. И, видимо, её эмоциональность в комплекте. Её темперамент плюс мой холод — неудивительно, что через пару лет мне уже тридцать, а глава под названием «личная жизнь» всё ещё пустая. Папа не дождётся внуков. Ну, от меня. Мне всегда хотелось мужчину как он — сильного, с юмором, умеющего держать курс на мечту. Только вот включённого в мою жизнь. Не где-то между морями, рейсами и редкими звонками. Проблема в том, что таких я не встречала. А остальных отправляла на скамейку запасных или сразу за борт. Я открыла холодильник. Йогурт. Полбанана. Лимон, который уже явно потерял смысл жизни. Прости, сестра. Кофе победил. Через сорок минут я уже собирала технику. Камера. Запасная батарея. Карты памяти. Второй объектив. Тревожность. Тревожность тоже подъехала. Фотограф я хороший. Просто мой мозг иногда живёт так, будто мир каждое утро готовит ему сюрприз. Но сегодня я точно справлюсь. Это небольшой бренд одежды. Светлые оттенки, мягкий свет, минимум постановки.

***

На улице пахнет тёплым утром. Город будто уже проснулся, но ещё не успел встать. Камера внутри сумки мягко ударяется о бок при каждом шаге. Люблю это чувство. Будто носишь с собой целый мир. Иногда мне кажется странным, что я выбрала такую профессию. В детстве я хотела рисовать. Как мама. Но у мамы получались миры, а у меня — кривые линии и разочарование. Фотография появилась позже. Как запасной выход. Я не научилась создавать красоту. Только замечать её. Смотрю на солнце, щурюсь и спускаюсь под землю. Метро встретило привычным шумом. Я устроилась у окна и открыла заметки со съёмкой. Локация. Время. Референсы. Поезд замедлился. Я машинально подняла голову. Та самая станция. Вчера именно отсюда выносили мужчину. Сегодня всё выглядело обычно. Люди спешили вдоль платформы с кофе в руках. Кто-то поправлял рюкзак, кто-то зевал, прикрывая лицо ладонью. У колонны девушка держала сложенный красный зонт, хотя дождя не было уже несколько дней. Рядом мальчик крутился вокруг матери, размахивая зелёной игрушкой. Кажется, это лягушка. Обычное утро. Живое. Весеннее. Мама мальчика наклонилась, будто внимательно слушала его, потом осторожно коснулась игрушки пальцем. Мальчик расплылся в улыбке и прижал лягушку к груди. Иногда мне всё ещё хочется уткнуться своей маме в плечо. Не говорить ничего. Просто побыть чьим-то ребёнком ещё пять минут. Странно скучать по тому, чего у тебя толком не было. Я задержала на них взгляд. Слишком живые эмоции для этой станции. Кажется, я смотрю туда дольше, чем нужно. Мальчик отвёл лягушку вниз. Его мама выпрямилась. И только тогда я заметила его. Пожилой мужчина. Трость. Он стоял у края платформы и не двигался. Смотрел прямо в вагон. На меня. Не мимо. Не случайно. Прямо. Мальчик снова поднял лягушку — и на секунду закрыл обзор. Дыхание сбилось. Во рту пересохло. Я вцепилась в поручень так, будто могла заставить вагон тронуться силой этого движения. Лишь бы он поехал дальше. Лишь бы это всё исчезло за спиной. Когда игрушка опустилась, мужчина всё ещё был там. Как будто никуда не исчезал. Цок. Цок. Я моргнула. И в этот момент поезд дёрнулся. Медленно, с усилием, словно не хотел уходить. Платформа поползла в сторону. Я не сразу поняла, что это уже следующая остановка. Голос из динамика объявил станцию. Я не услышала название. Просто набор звуков, который не закрепился в голове. Двери открылись. Люди вышли. Люди вошли. И вместе с ними — воздух другой плотности. Чуть холоднее. Чуть суше. Я не двигалась. Не потому что не хотела. Потому что что-то внутри не считало нужным. Двери закрылись. Поезд тронулся. И только тогда я заметила, что напротив меня теперь сидит мужчина. Старый. Не тот. Другой. Без трости. Он смотрел не в телефон. Не в окно. На меня. Спокойно. Так, как смотрят на человека, который уже понял правила, но ещё делает вид, что нет. Я отвела взгляд первой. Посчитала до трёх. Подняла глаза снова. Он всё ещё смотрел. И медленно, почти незаметно, кивнул. Как будто подтвердил что-то. Я закрыла глаза. Когда открыла — его уже не было. Это было странно. По ощущениям прошло всего несколько секунд. Следующая станция объявилась неожиданно быстро. Слишком быстро для расстояния. Двери открылись. И в вагон вошёл воздух. Не запах — именно воздух. Чуть сырой. Чуть тяжёлый. Как после дождя в подземном переходе. Я замерла. Потому что на секунду мне показалось, что под ногами не пластик вагона, а мокрая земля. Очень тонкое ощущение. Почти несуществующее. Двери закрылись. Поезд тронулся. И в этот момент лампы под потолком моргнули. Кто-то недовольно поднял голову. — Да что с этим метро… — пробормотал мужчина сбоку. Я медленно повернула голову к нему. Он смотрел на свет. Но не видел того, что видела я. Потому что в следующую секунду отражение в стекле снова изменилось. На мгновение вместо тоннеля там была платформа. Пустая. И на ней — красный зонт, раскрытый без дождя. Я резко встала. Слишком резко. Поручень впился в ладонь. Поезд продолжал ехать. Но теперь я уже не была уверена, что он вообще куда-то едет.

***

Вера взбивала крем. Точнее, её новенький планетарный миксер — Андрей подарил его на прошлой неделе, и ей сразу захотелось опробовать его в деле. Кухня была залита мягким весенним светом. Он ложился на стол, на миску, на её руки — и всё выглядело спокойно, почти нарисованно. На подоконнике стояли цветы в маленьких стеклянных банках. Какие-то уже начали наклоняться к свету, другие ещё держались ровно, будто старались выглядеть прилично. Она любила, когда всё было аккуратно. Не идеально — именно аккуратно. Вера убавила скорость миксера и посмотрела на миску. Идеально. Как она и любила. — Так лучше, — тихо сказала она сама себе. Она всегда говорила вслух, когда была одна. Это не казалось ей странным. Скорее наоборот — так мир становился понятнее. Телефон лежал рядом, но она не торопилась его брать. Сестра всё равно ответит, когда сможет. Главное, чтобы не забыла зайти завтра. Вера представила, как сестра снова будет немного усталой, с этим своим взглядом человека, который всё время что-то фиксирует внутри себя. Она всегда так смотрела. Будто мир — это серия кадров, и она не может пропустить ни один. Вера иногда завидовала этому. Ей самой не хватало такого взгляда. Но она умела другое. Вера выровняла крем лопаткой и улыбнулась. Завтра она испечёт что-нибудь простое. Не слишком сладкое. Алиса не любит приторное. Она знала это наизусть. Иногда ей даже казалось, что она знает сестру лучше, чем та сама себя. Вера поставила миску на стол и сняла фартук. — Завтра ведь… тот самый день. Она задумалась на секунду, глядя на свет, который ложился на стол. Ровно пять лет назад они переехали в этот город. Ну как переехали… Вера тогда почти сбежала. Из-под контроля. Из-под ожиданий. Из той жизни, где всё было «правильно», но почему-то совсем не её. Мама тогда очень хотела, чтобы Вера пошла преподавать в детскую художественную школу. Говорила, что это стабильность, что это «её талант», что так будет лучше для всех. Сначала Вера училась — будто для неё. Потом просто слушала. Потом старалась не спорить. Ей казалось, что если она будет достаточно послушной, внимательной, удобной, то наконец почувствует себя частью семьи. Но мама будто не отпускала. Как играла — то приближала, то отдаляла, то хвалила, то снова незаметно направляла туда, где «правильно». И Вера долго не понимала, где заканчивается забота и начинается контроль. Алиса была другой. Она поняла это раньше Веры. Поняла, что родители живут своей жизнью, а они — своей. Что ждать бесполезно. Что любовь не всегда выглядит как любовь. Она быстро повзрослела. Пока Вера пыталась стать удобной, Алиса строила себя. Работала. Училась. Собирала карьеру по кусочкам. А потом случилась авария. И Алиса будто исчезла. Не совсем. Физически — нет. Но внутри будто закрылась какая-то дверь. Она стала тише. Холоднее. Реже смеялась. Больше работала. Больше молчала. А однажды просто сказала: — Я больше не могу здесь оставаться. И позвала Веру с собой. В другой город. В другую жизнь. Вера тогда согласилась почти сразу. Потому что, если честно, ей тоже хотелось исчезнуть. Только не одной.

В новом городе Вера расцвела. Будто кто-то наконец переставил её к окну. Не сразу, конечно. Сначала были поиски. Себя. Работы. Места, где не нужно всё время быть правильной. И однажды она зачем-то записалась на курсы программирования. Смешно. До сих пор Алиса иногда шутила, что это был самый странный сюжетный поворот в жизни человека, который разговаривает с кремом для торта. Там она и встретила его. Не принца, конечно. Но Андрей её точно обожал. Молодой преподаватель с терпением святого, привычкой поправлять очки во время объяснений и улыбкой, от которой Вера неожиданно забывала, зачем вообще пришла. Инициативу проявила она. Что до сих пор казалось ей маленьким чудом. Всё началось с анонимной записки. Короткой. Смешной. И приглашения выпить кофе в кафе за углом. А закончилось страстным сексом в библиотеке этажом ниже, потому что Вера всегда хотела почувствовать, каково это. Его руки были сильными, от него вкусно пахло, и от каждого прикосновения по спине гуляли мурашки. Вера надеялась, что он не исчезнет. А Андрей просто сообщил, что теперь они вместе. Она ушла с этих курсов — естественно — и пошла на другие, уже по кондитерскому делу. Внезапно нашла своё дело и свою любовь с разницей в неделю. А потом как-то незаметно это превратилось в жизнь, где её ждали дома. Где помнили, как она любит смеяться. Где слушали её бесконечные истории про кремы, бисквиты и очередной сериал по телевизору. И где её любили так просто, будто это вообще не требовало усилий. Правда, сейчас дома было тихо. Андрей уехал. Какая-то рабочая поездка. Что-то связанное с проектом, сроками и словами, которые Вера забывала сразу после того, как он их произносил. Он уехал всего на несколько дней, но квартира уже звучала иначе. Тише. Пустее. Даже кружка с недопитым чаем, которую он забыл утром перед отъездом, всё ещё стояла у раковины. Вера не убирала её. Почему-то не хотелось. Завтра он должен был вернуться. Завтра они встретятся с Алисой. Завтра вообще должен был быть хороший день. Вера улыбнулась и открыла чат с сестрой. «Завтра особенный день! Не забудь». Потом подумала и отправила второе: «И пожалуйста, поешь нормально». А потом открыла чат с Андреем. Пальцы быстро забегали по экрану. «Представляешь, какой-то пожилой мужчина заказал у меня торт в виде вагона метро на завтра». Она улыбнулась ещё шире. И тут же отправила следующее: «Вот и мои художественные навыки пригодятся. Попробую воссоздать». Сообщение улетело. Вера отложила телефон.

***

Вспышка света. Я моргнула. Поезд шёл. Но что-то было не так. Сначала я не поняла, что именно. Просто ощущение. Как если бы знакомая комната вдруг стала чуть шире или чуть уже, и мозг не успел это объяснить. Люди вокруг сидели так же. Телефоны. Пакеты. Кто-то спал у окна. Всё нормально. Кроме меня. Я медленно опустилась на сиденье. И только тогда заметила: за окном больше не было тоннеля. Бетонных стен. Огней. Рекламы. Только платформа. Снова. Но другая. Слишком пустая. Без названия. Без звуков. И поезд не останавливался. Он ехал вдоль неё. Медленно. Как будто показывал. Я почувствовала, как холод поднимается по спине. Потому что я знала эту станцию. Хотя не должна была. На ней не было людей. Только сырой пол. И следы. Влажные. Как от земли. Я прижалась ближе к стеклу. И увидела его. Пожилой мужчина. Трость. Давит на виски. Я ощущаю чувство вины и безысходности. Почему?