~1~

Тронный зал был наполнен запахом горящего масла и людского пота. Сотни факелов отбрасывали пляшущие тени на каменные стены, украшенные знаменами с трехглавым драконом Таргариенов — алым на черном поле. Железный Трон возвышался в дальнем конце зала грудой оплавленных, искорёженных клинков, сошедшихся в хищном беспорядке. Тысяча мечей, отнятых у врагов Эйгона Завоевателя, и каждый хранил память о побежденном. Ступени вели к нему круто, словно в гору, и сидящий на вершине Визерис, Первый этого имени, казался частью этого металлического чудовища — маленькая фигурка в черном бархате, увенчанная золотой короной Джейхейриса. Двор заполнил зал до отказа. Лорды в шелках и бархате, леди в тяжелых платьях, расшитых жемчугом и золотой нитью, рыцари Королевской Гвардии в белоснежных плащах, застегнутых серебряными брошами. Все ждали. Ждали его. Тяжелые дубовые двери распахнулись, и гул голосов стих, словно кто-то задул свечу. Деймон Таргариен вошел в тронный зал так, как входят в собственный дом после долгого отсутствия — с ленивой уверенностью хозяина, который знает, что все здесь принадлежит ему по праву крови, даже если пока приходится соблюдать условности. Он не торопился. Его шаги по каменным плитам звучали размеренно и гулко, и толпа расступалась перед ним, как вода перед носом боевого корабля. Принц был облачен в дорожный костюм из черной замши, покрытый тонким слоем морской соли и пыли Ступеней. Плащ из плотной шерсти, подбитый алым шелком, ниспадал с плеч тяжелыми складками. На поясе, в ножнах из потертой драконьей кожи, покоилась Темная Сестра — валирийский клинок, некогда принадлежавший самой Висенье, и рукоять его, украшенная рубином, тускло мерцала в свете факелов. Волосы Деймона, серебристо-золотые, как у всех истинных потомков Старой Валирии, были небрежно стянуты кожаным шнурком, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Лицо это было лицом человека, который три года провел в седле и в бою, — загорелое, обветренное, с резкими линиями скул и челюсти. Глаза его, бледно-лиловые, почти сиреневые, смотрели на мир с выражением неизменной, чуть насмешливой скуки. Ему было тридцать четыре, и он находился в расцвете мужской силы — поджарый, гибкий, опасный, как клинок, который он носил. В руке Деймон держал корону. Не золотую корону Вестероса. Эта была грубой, варварской работы — полностью изготовлена вручную из побелевших от соли деревянных обломков кораблей, плавников и заострённых неровных костей. Корона Короля Узкого моря, Короля Ступеней. Трофей, добытый кровью и огнем. Он шел к трону, и его шаги были единственным звуком в огромном зале, не считая шипения факелов и далекого, едва слышного рева дракона где-то за стенами замка. Караксес, Кровавый Змей, чувствовал близость хозяина и приветствовал его на своем языке. Визерис сидел на Железном Троне, подавшись вперед. Лицо короля, еще не тронутое той болезнью, что позже превратит его в развалину, светилось радостью и тревогой одновременно. Он любил брата — любил той отчаянной, слепой любовью, которую испытывают добрые люди к тем, кто добротой не отличается. Рядом с троном, чуть позади, стояла Алисента Хайтауэр. Ее платье было цвета молодой листвы, а руки были сложены на животе в жесте, который должен был выглядеть смиренным, но выдавал напряжение. Королева смотрела на приближающегося Деймона так, как смотрят на ядовитую змею, заползшую в спальню. Деймон заметил этот взгляд и улыбнулся — одной стороной рта, чуть приподняв уголок губ. Он подошел к подножию трона и остановился. Пауза длилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы все присутствующие ощутили неловкость. Затем, с плавной, почти издевательской грацией, он опустился на одно колено. — Ваше Величество, — произнес он, и голос его разнесся под сводами зала. — Я возвращаюсь из изгнания, которое вы на меня наложили. Я принес вам победу. Ступени — ваши. Кормилец Крабов мертв. Его люди перебиты или рассеяны по морю. Я сделал то, что обещал. Визерис поднялся с трона. Он был чуть шире брата в плечах, но казался меньше — мягче, округлее, лишенный той хищной энергии, что исходила от Деймона, как жар от драконьего дыхания. — Брат, — сказал король, и голос его дрогнул. — Ты вернулся. — Как видишь. Деймон поднял корону Ступеней. Подержал ее на вытянутых руках, позволяя всем разглядеть варварское украшение, затем, с коротким кивком, протянул ее Визерису. — Это — тебе. По праву. Я не претендую на то, что принадлежит Железному Трону. — Он сделал паузу, и легкая усмешка тронула его губы. — По крайней мере, не сейчас. По залу пробежал шепот. Алисента стиснула челюсти. Визерис, казалось, не заметил колкости. Он спустился на несколько ступеней, принял корону из рук брата, отдал ее стоящему рядом сиру Гаррольду Вестерлингу и, шагнув вперед, заключил Деймона в объятия. — Я рад, что ты вернулся, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только брат. — Я молился за тебя. — Молитвы излишни, когда есть Караксес, — ответил Деймон, но объятие принял, и на краткий миг что-то человеческое мелькнуло в его лиловых глазах. Они разомкнули объятия. Визерис положил руку на плечо брата и повернулся к залу. — Сегодня мы празднуем! — провозгласил он, и голос его окреп. — Мой брат, принц Деймон Таргариен, вернулся с победой! Пусть все знают: кровь дракона не знает поражений! Зал взорвался приветственными криками. Лорды и леди хлопали, рыцари стучали кулаками по нагрудникам. Деймон выпрямился, расправил плечи и обвел зал взглядом победителя. Именно тогда он ее и увидел. Рейнира стояла у подножия трона, чуть поодаль от Алисенты. Его любимая племянница, Отрада Королевства. Ей было восемнадцать, и она была прекрасна той особенной, валирийской красотой, которую так ценили их предки, — серебряные волосы, уложенные в сложную прическу, лиловые глаза, сияющие от радости, платье из алого шелка с золотым шитьем, плотно облегающее фигуру. Она смотрела на него с тем же выражением, что и прежде, — с обожанием, смешанным с желанием. Деймон скользнул по ней взглядом. Заметил. Оценил. И прошел дальше. Потому что за Рейнирой, в тени колонны, стояла другая. Он не узнал ее сразу. Потребовалось мгновение — одно долгое, странно растянувшееся мгновение, — чтобы черты сложились в знакомый образ. Шиера. Младшая дочь Визериса и покойной королевы Эйммы Аррен. Когда он улетал на Ступени три года назад, ей было четырнадцать. Тощий подросток с острыми коленками и вечно растрепанными волосами, который постоянно путался под ногами, пытаясь привлечь внимание то отца, то сестры, то придворных дам. Он помнил ее ребенком — незначительным, неинтересным, бледной тенью яркой Рейниры. Теперь тень обрела плоть. Шиере Таргариен было семнадцать. Она стояла, прислонившись плечом к каменной колонне, и поза ее была полна той особой, ленивой грации, которая дается не воспитанием, но кровью. Платье из темно-синего, почти черного шелка облегало ее фигуру, как вода облегает тело пловца, — скромно по покрою, но до неприличия красноречиво по тому, как ткань ложилась на грудь, на талию, на изгиб бедра. Никаких золотых вышивок, никаких драгоценностей, кроме тонкой серебряной цепочки на шее с крошечным сапфиром, лежащим в ямочке между ключицами. Ее волосы, серебристые, но более светлого, почти лунного оттенка, чем у сестры, были распущены и падали на плечи тяжелыми волнами. Черты лица — тоньше, острее, чем у Рейниры. Те же лиловые глаза, но темнее, глубже, цвета аметиста в сумерках. И эти глаза смотрели на него. Не с обожанием, как у Рейниры. Не с ненавистью, как у Алисенты. Не с тревогой, как у Визериса. Она смотрела на него так, как смотрят на желанную вещь, которую намерены получить. Спокойно. Оценивающе. Собственнически. Деймон почувствовал, как что-то шевельнулось внутри — где-то глубоко, в той части его существа, которая отвечала за инстинкты, а не за рассудок. Это было похоже на пробуждение дракона: медленное, тяжелое, жаркое. Она выросла. Маленькая Шиера, на которую он никогда не обращал внимания, которую помнил только как часть фона королевского двора, превратилась в женщину. И не просто в женщину — в Таргариенку до мозга костей, с этой их проклятой, благословенной кровью, которая требовала огня. Он задержал на ней взгляд дольше, чем того требовали приличия. Она не отвела глаз. Более того — уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке, и она чуть склонила голову набок, словно говоря: «Ну наконец-то заметил». Скоро ее отдадут замуж, подумал Деймон. Семнадцать — возраст согласия, возраст расцвета. Визерис наверняка уже подбирает партию. Какой-нибудь лорд из Штормовых земель или дорнийский принц, или, того хуже, один из этих напыщенных Хайтауэров, которыми кишит двор благодаря Алисенте. Мысль эта вызвала в нем неожиданный укол раздражения. Глупость. Какое ему дело до младшей племянницы? У него есть Рейнира. Рейнира — его. Всегда была его. Всегда будет. Но он продолжал смотреть на Шиеру. И Шиера продолжала смотреть на него. Церемония завершилась. Визерис, все еще сияющий от счастья воссоединения, объявил о вечернем пире в честь возвращения брата. Двор начал расходиться, наполняя зал гулом разговоров и шелестом шелков. Деймон раскланивался с лордами, принимал поздравления, пожимал руки, улыбался своей фирменной улыбкой — обаятельной и опасной одновременно. Он делал все это машинально, потому что мысли его были заняты другим. Он искал глазами синее платье в толпе. Шиера покинула зал одной из первых. Она двигалась легко и быстро, лавируя между придворными с грацией змеи. Деймон, оборвав на полуслове какого-то дородного лорда из Речных земель, который рассыпался в похвалах его военному гению, последовал за ней. Он нагнал ее в одном из коридоров, соединяющих тронный зал с жилыми покоями королевской семьи. Коридор был узким, освещенным лишь несколькими факелами в железных кольцах. За высокими стрельчатыми окнами сгущались сумерки, и стекло отливало синевой. — Племянница. Шиера остановилась, но не обернулась сразу. Она выдержала паузу — ровно настолько, чтобы он понял: она не торопится отвечать на его зов. Затем медленно, очень медленно повернулась. — Дядя, — произнесла она, и слово это прозвучало как титул. — Добро пожаловать домой. Голос у нее был ниже, чем он помнил. Глубже. С хрипотцой, которая совершенно не вязалась с образом тощего подростка, сохранившимся в его памяти. — Ты выросла, — сказал Деймон, приближаясь. Он не стал церемониться с приветствиями — не тот был случай. — Когда я уезжал, ты едва доставала мне до плеча. — Три года — долгий срок, — ответила Шиера. — За это время многое меняется. Некоторые завоевывают королевства. Некоторые — вырастают. — И кого же мне благодарить за то, что ты стала… такой? — Он сделал еще шаг, сокращая расстояние между ними до неприличного минимума. — Уж точно не тебя, — она улыбнулась, и улыбка эта была острой, как лезвие. — Ты был слишком занят. Ступени, война, корона из костей. И, разумеется, моя сестра. Она произнесла последние слова с особым нажимом, и Деймон почувствовал, как уголки его губ дрогнули в ответной усмешке. Значит, вот как. Маленькая Шиера заметила, на кого смотрел ее дядя все эти годы. Маленькая Шиера, оказывается, умеет жалить. — Рейнира — особенная, — сказал он, не отрицая. — Но я вижу, что в этой семье есть и другие… достойные внимания. — Только сейчас заметил? — Шиера скрестила руки на груди. — Что ж, лучше поздно, чем никогда. Хотя я бы не советовала тебе слишком увлекаться. Говорят, у тебя и без того репутация, которую трудно испортить. Она смеялась над ним. Деймон осознал это с отчетливостью, которая была почти физической. Эта девчонка, которую он помнил как назойливого ребенка, стояла сейчас перед ним и насмехалась над Порочным Принцем, и делала это с таким видом, словно имела на это полное право. Это было… восхитительно. — Ты дерзишь, — сказал он, и голос его опустился на полтона ниже. — В мое время дети были почтительнее к старшим. — В твое время, — повторила Шиера, — дети, вероятно, еще верили в грифонов и морских драконов. Ты стареешь, дядя. Может быть, поэтому ты начал замечать то, что всегда было у тебя под носом? — Ты у меня под носом не была. Ты была ребенком. Ребенок — не интересен. — А Рейнира была интересна? Удар пришелся точно в цель. Деймон прищурился. Шиера смотрела на него все с той же ленивой полуулыбкой, и в ее темно-лиловых глазах плясали искры вызова. — Рейнира, — сказал он медленно, — всегда была интересна. Но я начинаю думать, что помимо Рейниры в Королевской Гавани водятся и другие… драконы. Поинтереснее. Шиера рассмеялась. Смех у нее был негромкий, низкий, переливающийся — как звон серебряного колокольчика, если бы колокольчик умел издеваться. — О, это было почти поэтично, — сказала она. — «Другие драконы». Ты, должно быть, долго придумывал эту метафору, пока шел за мной по коридору. Или она пришла к тебе сама, в порыве внезапного прозрения? — Ты испытываешь мое терпение. — Я не знала, что у тебя есть терпение. Хроники описывают тебя как человека порыва. Кровь, огонь, ярость, все такое. Деймон шагнул вперед. Шиера не отступила. Теперь они стояли почти вплотную, и он чувствовал запах ее волос — что-то цветочное, сладкое, с примесью мускуса. Жасмин? Или гардения? Он не был силен в духах, но этот запах вдруг показался ему самым соблазнительным в мире. — Я видел, как ты на меня смотрела, — сказал он тихо, почти шепотом. — Там, в тронном зале. Ты смотрела так, словно уже все решила. — И что же я решила? — Что хочешь меня. Шиера не дрогнула. Она подняла на него глаза — темные, глубокие, с расширенными зрачками — и улыбнулась. — Может быть, и хочу. А может быть, мне просто нравится смотреть, как ты думаешь, будто ты контролируешь ситуацию. Это забавно. Он поднял руку. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Его ладонь легла на каменную стену рядом с ее головой, отрезая путь к отступлению. Теперь она была заперта между ним и стеной, и в узком коридоре воздух между ними накалился до предела. — Ты играешь с огнем, — сказал Деймон. Голос его был низким, гортанным, в нем слышалось что-то от драконьего рыка. — Я — не тот человек, с которым стоит играть. — Я — Таргариен, — ответила Шиера, и в ее голосе не было ни капли страха. — Огонь не может причинить мне вред. Он наклонился ближе. Теперь их лица разделяли какие-то дюймы. Она была выше, чем он помнил, — ее макушка доходила ему до подбородка, — но достаточно миниатюрной, чтобы он мог нависать над ней, как дракон над добычей. — Я мог бы взять тебя прямо здесь, — прошептал он. — Ты ведь понимаешь это? Ты дразнишь меня, ты испытываешь меня, ты смотришь на меня этим своим взглядом, и ты должна понимать, чем это заканчивается. — О, я понимаю, — ее голос был почти нежным. — Но ты не возьмешь меня здесь. Потому что если ты это сделаешь, я пойду к отцу и расскажу ему, как его драгоценный брат, только что вернувшийся из изгнания, набросился на его младшую дочь в темном коридоре. Как думаешь, сколько продлится ваше трогательное примирение после такого? Он замер. Она улыбнулась — на этот раз по-настоящему, широко, торжествующе. — Вот видишь, — сказала Шиера. — Иногда нужно думать головой, а не тем, что у тебя в штанах. Хотя, судя по твоей репутации, для тебя это сложно. Впрочем, это у вас, Таргариенов, семейное. — Ты тоже Таргариен, — напомнил он. — Именно. Поэтому я знаю, о чем говорю. Она скользнула в сторону — быстро, гибко, как угорь, — и вышла из ловушки его рук. Деймон не стал ее удерживать. Он смотрел, как она идет по коридору, и синий шелк ее платья струится по бедрам, и серебристые волосы покачиваются в такт шагам. — До вечера, дядя, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Не опаздывай на пир. Отец расстроится. И скрылась за поворотом. Деймон остался стоять в пустом коридоре, прислонившись к стене, на которой мгновение назад держал ее. Сердце стучало в груди тяжело и часто — не от усилия, а от чего-то совершенно иного. Он провел ладонью по лицу и усмехнулся, сам не зная, чему. — Ах ты, маленькая змея, — пробормотал он в темноту. И впервые за долгое время ему было по-настоящему интересно.

***

Пиршественный зал был залит светом сотен свечей. Они горели в тяжелых железных канделябрах, свисающих с потолочных балок, в серебряных шандалах на длинных столах, в стеклянных чашах, расставленных вдоль стен. Их пламя отражалось в золотой посуде и драгоценных камнях, преломлялось в вине, наполнявшем кубки, и бросало теплые блики на лица пирующих. Столы были накрыты скатертями из белого льна, расшитого по краям алыми драконами. На серебряных блюдах высились горы жареного мяса — кабаньи туши с яблоками в зубастых пастях, фазаны в собственном пере, запеченные в меду и тимьяне, телячьи языки под перечным соусом. Пахло дымом, жиром, корицей и гвоздикой, привезенной с далеких Островов Пряностей. Слуги сновали между столами, доливая вино — дорнийское красное, золотистое арборское, темный крепкий эль для тех, кто предпочитал напитки попроще. Король Визерис сидел во главе центрального стола на возвышении, в резном кресле из черного дуба с высокой спинкой. Сегодня он не надел корону — оставил ее в своих покоях, — но золотая цепь с рубинами все еще лежала на его груди, знак королевского достоинства. Справа от него сидела Алисента в платье из зеленого бархата, цвета дома Хайтауэров, — выбор, который ни для кого не остался незамеченным. Слева — Деймон, почетный гость, виновник торжества. Рейнира сидела со стороны мачехи, чуть поодаль, но ее глаза то и дело обращались к дяде, ища его взгляда. Шиера сидела напротив Деймона, через стол. Это было сделано намеренно — он понял это сразу, как только вошел в зал. Место прямо напротив него, на другом конце стола, так, чтобы он видел каждое ее движение, каждую смену выражения на ее лице. Она выбрала его сама или это была случайность — не имело значения. Результат был один: он не мог отвести от нее глаз. К ужину она надела другое платье — из темно-фиолетового шелка, почти черного в тенях, но вспыхивающего аметистовыми искрами, когда на него падал свет свечей. Вырез был скромнее, чем у Рейниры, но ткань облегала грудь так плотно, что скромность эта казалась более вызывающей, чем самое откровенное декольте. Волосы были убраны в высокую прическу, открывающую шею — длинную, бледную, с голубоватой жилкой, пульсирующей у основания, — лишь несколько свободных прядей змеились по плечам. На шее — все та же серебряная цепочка с сапфиром. В ушах — маленькие жемчужные серьги. Она была воплощенным противоречием: юная и царственная, невинная и порочная, спокойная и вызывающая. Деймон поймал себя на том, что рассматривает ее с жадностью, которая была почти неприличной. Пир шел своим чередом. Визерис поднялся и произнес тост — длинный, цветистый, полный братской любви и облегчения. Деймон слушал вполуха, кивал в нужных местах, улыбался, когда требовалось, и продолжал смотреть на Шиеру. Она не смотрела на него. Все ее внимание было обращено на молодого рыцаря, сидящего справа от нее. Деймон узнал его — сир Гвейн Корбрей, младший сын лорда Корбрея из Долины, высокий, светловолосый, с квадратной челюстью и улыбкой человека, который привык нравиться женщинам. Он что-то рассказывал Шиере, склонившись к ней непозволительно близко, и она смеялась. Смеялась искренне, запрокидывая голову, и серебристые волосы струились по ее обнаженным плечам. Деймон почувствовал, как внутри закипает раздражение. Глупое, иррациональное раздражение, которое он не мог объяснить. Что ему за дело до того, с кем смеется его младшая племянница? У него есть Рейнира. Рейнира, которая сейчас сидит в нескольких местах от него и смотрит на него с тем же обожанием, что и всегда. Рейнира, которая принадлежит ему душой и, если он правильно разыграет карты, будет принадлежать и телом. Но он не мог отвести глаз от Шиеры. — …а затем Караксес спикировал с небес, и Кормилец Крабов даже не успел поднять свой щит, — рассказывал Деймон королю, продолжая механически поддерживать разговор. — Пламя ударило прямо в его корабль. Дерево занялось, как сухая солома. Я видел, как он горел. Он кричал, но крик его был недолог. — Ужасная смерть, — заметила Алисента, поджимая губы. — Быстрая, — поправил Деймон, не глядя на нее. — А быстрая смерть — это милосердие. Я мог бы взять его в плен. Думаю, лорд Корлис предпочел бы именно такой исход. Но я решил, что урок должен быть наглядным. — Ты всегда предпочитал наглядные уроки, брат, — сказал Визерис с нервной усмешкой. — Они лучше запоминаются. Шиера тем временем положила руку на предплечье сира Гвейна. Жест был легким, почти случайным, но Деймон заметил его. Заметил, как пальцы ее скользнули по рукаву рыцаря, как задержались на мгновение дольше необходимого, как Гвейн расплылся в улыбке. — Кажется, моя младшая племянница пользуется успехом у рыцарей, — произнес Деймон, перебивая Визериса на полуслове. Король осекся и проследил за его взглядом. — Шиера? — Визерис улыбнулся. — Да, она расцвела. Я всё ещё помню ее совсем крошкой, а теперь — посмотри на нее. Настоящая красавица. Вся в мать. — Да, — сказал Деймон. — Я заметил. Он произнес это таким тоном, что Алисента бросила на него острый взгляд. Королева была умна — умнее своего мужа, умнее многих при дворе, — и она умела читать между строк. Но Деймону было плевать. Пусть смотрит. Пусть думает что хочет. Он поднял кубок и сделал глоток. Вино было терпким, с привкусом дуба и дыма, и оно приятно обжигало горло. — Я слышал, ты подыскиваешь ей мужа, — сказал он Визерису, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Присматриваюсь, — кивнул король. — Есть несколько достойных кандидатов. Лорд Блэквуд проявлял интерес, и лорд Тарли с юга… но я не тороплюсь. Ей всего семнадцать. Пусть еще побудет со мной. — Семнадцать — возраст согласия, — заметил Деймон. — Ты слишком хорошо помнишь законы для человека, который их постоянно нарушает, — вставила Алисента. Деймон перевел взгляд на нее. Улыбка его стала шире, но в глазах не было тепла. — Я помню все, что может пригодиться, ваше величество. Он снова посмотрел на Шиеру. И в этот момент она посмотрела на него. Их взгляды встретились над столом, над блюдами с мясом и кубками с вином, над пламенем свечей. Она не улыбалась. Ее лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глубине темных глаз плясало что-то, чего он не мог назвать. Насмешка? Вызов? Обещание? Она подняла свой кубок и сделала глоток, не отводя от него глаз. Затем медленно, очень медленно провела языком по нижней губе, собирая каплю вина. Деймон почувствовал, как кровь прилила к низу живота. И в этот момент он ощутил прикосновение. Сначала он не понял, что происходит. Что-то коснулось его ноги — чуть выше щиколотки, под столом, где тяжелая льняная скатерть скрывала все от посторонних глаз. Прикосновение было легким, почти невесомым, но оно скользнуло вверх, к колену, и замерло там на мгновение. Шиера сидела напротив, потягивая вино, и разговаривала с сиром Гвейном, как ни в чем не бывало. Ее лицо не выражало ровным счетом ничего. Прикосновение возобновилось. То, что касалось его, было гладким и теплым, и оно поднималось выше. К бедру. К внутренней стороне бедра. Ступня. Босая ступня. Деймон опустил взгляд под стол. Скатерть скрывала все, но он знал: где-то там, под тяжелой тканью, его племянница сняла туфельку и теперь вела босой ногой по его ноге. Туфелька — маленькая, из фиолетового шелка в тон платью — сиротливо лежала на полу рядом с ее стулом. — Что-то не так, брат? — спросил Визерис, заметив его заминку. — Ничего, — ответил Деймон, и его голос прозвучал ровно. Почти ровно. — Вино. Отличное вино. Дорнийское? — Арборское золотое, — поправила Алисента. — Ты, кажется, потерял вкус к тонким напиткам за время войны. — Война притупляет чувства ко многому, — согласился Деймон. — Но не ко всему. Ступня Шиеры достигла его паха. Он почувствовал, как пальцы ее ног — маленькие, изящные — коснулись его члена сквозь ткань штанов. Прикосновение было дразнящим, невесомым, как крылья бабочки. Она не надавливала — просто скользила, поглаживала, исследовала. Деймон сжал кубок с такой силой, что побелели костяшки. — Ты рассказывал о битве, — напомнил Визерис. — О том, как вы заманили Крабара в ловушку. — Да. Да, битва. — Деймон заставил себя сосредоточиться на лице брата. — Мы знали, что он нападет на рассвете. Его разведчики были предсказуемы. Я приказал Корлису отвести флот на пол-лиги к западу, а сам с Караксесом остался ждать за скалами. Ступня Шиеры надавила сильнее. Теперь она массировала его член круговыми движениями — медленными, ленивыми, мучительно точными. Большой палец ее ноги нашел головку сквозь ткань и задержался там, чуть нажимая. Деймон почувствовал, как плоть его наливается жаром, как твердеет под этими невозможными, подлыми, восхитительными прикосновениями. Штаны стали тесны. Он слегка изменил положение на стуле, надеясь, что это выглядит естественно. — И? — спросила Алисента. — И когда его корабли вошли в пролив, мы ударили. С двух сторон. — Он говорил четко, размеренно, как командир, отдающий приказы, хотя все его существо сосредоточилось на том, что происходило под столом. — Корабли Корлиса отрезали отступление. Караксес обрушился с неба. Это была не битва — это была бойня. Шиера отпила еще вина. Ее лицо было абсолютно безмятежным. Сир Гвейн что-то шептал ей на ухо, и она кивала, улыбаясь, а ее ступня продолжала свою работу. Она водила ногой вдоль всей длины его члена — от основания до кончика и обратно. Медленно. Ритмично. Безжалостно. Ткань натянулась до предела, и он знал, что она чувствует под своими пальцами его возбуждение, его жар, его пульс. Маленькая змея. Маленькая, восхитительная, ядовитая змея. — Ты потерял много людей? — спросил Визерис с искренним беспокойством. — Сотню. Может, две. — Деймон пожал плечами. — Война без потерь не бывает. Он опустил левую руку под стол. Никто не заметил. Визерис смотрел на него с братской тревогой, Алисента поджала губы и отвернулась к своей тарелке, Рейнира, сидевшая дальше, была поглощена разговором с леди Лейной Веларион. Под столом его пальцы нашли ее лодыжку. Шиера не дернулась. Не убрала ногу. Она лишь на мгновение замерла, а затем продолжила свои движения, как ни в чем не бывало. Он обхватил ее лодыжку ладонью — тонкую, хрупкую, с выступающей косточкой — и почувствовал тепло ее кожи. Затем его рука скользнула выше, к ее голени, к икре, и мягко направила ее движения. Она позволяла ему. Она позволяла ему вести ее ногу, задавать ритм, регулировать нажим. И от этого становилось только хуже — или лучше, он уже не понимал. Его член пульсировал под ее ступней. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как дыхание становится глубже и тяжелее, как капля пота скатывается по спине под рубашкой. Он должен был сохранять лицо. Он должен был поддерживать разговор. Он должен был выглядеть так, словно ничего не происходит. — Ты заслужил отдых, брат, — сказал Визерис. — Ты много сделал для короны. — Я сделал то, что должен был, — ответил Деймон. Голос его звучал глуше обычного. Он прочистил горло и добавил: — Долг крови. Шиера провела большим пальцем по самой чувствительной точке — по головке, там, где кожа была тоньше всего, и Деймон едва подавил желание зажмуриться. Жар разливался от паха к животу, к груди, к горлу. Он чувствовал, как приближается развязка, как напряжение скручивается внутри тугой пружиной, как мускулы на бедрах начинают подрагивать. Она знала. Она, конечно же, знала. Она чувствовала под своей ступней, как он тверд, как он напряжен, как его плоть отвечает на каждое ее движение. И она продолжала — все так же медленно, все так же лениво, все так же безжалостно. Еще немного. Еще пара движений — и он кончит. Прямо здесь, за столом, на глазах у брата, его жены и всего двора. Кончит в штаны, как мальчишка, не умеющий контролировать свои желания. Он посмотрел на Шиеру. Она смотрела на него поверх края своего кубка. В ее темных глазах плясало торжество — чистое, неприкрытое, издевательское. Она знала, что он на грани. Она наслаждалась этим. А потом она убрала ногу. Вот так просто. Взяла и убрала. Ее ступня скользнула вниз по его ноге, на мгновение задержалась на щиколотке — и исчезла. Она наклонилась, подняла туфельку с пола и надела ее обратно под прикрытием скатерти. Деймон остался сидеть с каменным лицом и пульсирующим членом, готовым взорваться в любой момент. Тишина в его голове была оглушительной. Он смотрел на Шиеру, и в этом взгляде было обещание. Не угроза — угрозы были не в его стиле. Именно обещание. Обещание того, что этот вечер еще не закончен, что он запомнит этот момент, что возмездие будет долгим, сладким и неотвратимым. Шиера улыбнулась. На этот раз — широко, открыто, почти дружелюбно. И подняла кубок. — За победу, дядя, — сказала она через стол, и голос ее звенел невинностью. — За твою победу. — За победу, — повторил Деймон, и если кто-то и заметил, что его голос прозвучал хрипло, то не подал виду. Пир продолжался. Менестрели в углу заиграли что-то медленное и тягучее — старую балладу о Флориане и Джонкиль. Слуги внесли новые блюда — сладкие пироги с черникой, заварные кремы, фрукты из королевских теплиц. Вино лилось рекой. Деймон не слушал музыку. Он не ел сладости. Он ждал. Он видел, как Шиера поднялась из-за стола. Видел, как она попрощалась с сиром Гвейном — на этот раз без прикосновений, лишь легким кивком. Видел, как она скользнула к выходу из зала, растворяясь в тенях у стен. Он выждал ровно столько, сколько требовали приличия. Затем поднялся, пробормотал что-то о духоте зала и необходимости подышать свежим воздухом и направился вслед за ней. Он знал, куда идти. Покои младшей принцессы находились в том же крыле, что и у Рейниры, — восточная башня, третий этаж. Он знал дорогу так же хорошо, как дорогу в собственные покои. Замок был его домом, его кровью, его наследством. Она ждала его у двери. Стояла, прислонившись спиной к дубовым створкам, скрестив руки на груди. Свет одинокого факела в настенном кольце падал на ее лицо, выхватывая из темноты точеные скулы и мерцание аметистовых глаз. — Это уже входит у тебя в привычку, — сказала Шиера, когда он приблизился. — Что именно? — Преследовать меня по коридорам. — Она усмехнулась. — Сначала после тронного зала. Теперь после пира. Я начинаю думать, что ты не можешь без меня обойтись. — А ты, похоже, не можешь обойтись без того, чтобы дразнить старших. — Только когда старшие этого заслуживают. Он подошел вплотную. Она не отступила. Он положил ладонь на дверь рядом с ее головой — точно так же, как в прошлый раз, — и наклонился к ее лицу. — То, что ты сделала за столом, — сказал он тихо, — было неосторожно. — Правда? — Она подняла бровь. — А мне показалось, тебе понравилось. — Понравилось. — Он не стал отрицать. — Именно поэтому это было неосторожно. Ты думаешь, что контролируешь ситуацию. Ты думаешь, что можешь играть со мной, как с теми юнцами, что увиваются за тобой на пирах. Но я — не юнец, Шиера. И я не люблю, когда со мной играют. — А что ты любишь? — Она смотрела ему прямо в глаза, и взгляд ее был спокойным, оценивающим, почти клиническим. — Что любит Порочный Принц? — Я люблю заканчивать то, что начали. Он положил вторую руку на ее талию. Шелк был прохладным под его пальцами, но под ним чувствовалось тепло ее тела. Она не отстранилась. Она даже не вздрогнула. — Ты оставила меня в… возбужденном состоянии, — продолжил он, понижая голос до шепота. — Это невежливо. — Я и не претендую на вежливость. — Я заметил. Он скользнул рукой ниже, к ее бедру. Она позволила. Тогда он потянул ее за собой — прочь от двери, в темную нишу между двумя гобеленами. Там было темно. Тихо. Факел остался позади, и единственным светом был лунный луч, падающий из узкого окна в конце коридора. Он прижал ее к стене. Теперь они были скрыты от посторонних глаз, спрятаны в тени, и воздух между ними был горячим и тяжелым. — Ты думаешь, что победила, — сказал Деймон. — Там, за столом. Ты думаешь, что поставила меня на место. Но ты забываешь одну вещь. — Какую же? — Дракон не забывает. И дракон не прощает. Он взял ее руку и положил себе на пах. Шиера замерла. Ее пальцы лежали на его штанах, на твердом бугре под тканью, и она не двигалась. Дышала. Смотрела. А потом — о, это было прекрасно — она не отдернула руку. Она не оттолкнула его. Она не ударила его и не закричала, что пожалуется отцу. Вместо этого она чуть сжала пальцы. Этого было достаточно. Он знал, что она чувствует. Жар. Твердость. Пульс, бьющийся под тонкой тканью. — Вот так, — выдохнул он ей в висок. — Вот так, маленькая змея. Теперь ты знаешь, что ты со мной сделала. Она подняла на него глаза. В темноте ее зрачки расширились, почти поглотив радужку, и лицо ее в лунном свете казалось высеченным из мрамора — прекрасным, холодным, но живым. — Я никогда раньше… — начала она, и голос ее дрогнул впервые за весь вечер. Он понял. Понял по тому, как неуверенно лежали ее пальцы, как она замерла, как дыхание ее участилось. Она никогда не трогала руками мужчину. Не так. Не там. Все ее игры, вся ее дерзость — это был блеф, прикрытие, маска. А под маской была юная девушка, которой любопытно и страшно одновременно. — Я покажу тебе, — сказал он, и голос его стал мягче. Не нежнее — он не умел быть нежным, — но терпеливее. — Просто делай то, что я скажу. Его пальцы легли поверх ее пальцев и надавили. Затем он повел ее руку вдоль своей длины — медленно, вверх-вниз, задавая ритм. Ткань создавала трение, которое было почти болезненным, почти невыносимым, но он не торопился. Он хотел, чтобы она почувствовала. Чтобы она поняла. Чтобы она запомнила. Шиера дышала часто и неровно. Ее свободная рука уперлась в его грудь, не отталкивая, но и не притягивая. Она смотрела на свое запястье, на то, как ее рука движется под его рукой, на то, как ткань его штанов натягивается от каждого движения. — Он… горячий, — прошептала она, и в голосе ее слышалось удивление. — Драконья кровь, — ответил Деймон. — Мы все горячие. Он отпустил ее руку. Она продолжила сама — сначала неуверенно, потом смелее. Ее пальцы исследовали его сквозь ткань, обводили контуры, сжимались и разжимались. Она училась быстро — слишком быстро для своего же блага. Деймон откинул голову назад и прикрыл глаза. Ее прикосновения были неумелыми, но именно эта неумелость делала их невыносимо возбуждающими. Она не знала, что делает. Она делала это из чистого любопытства, из желания понять, попробовать, узнать. — Потрогай кожу, — сказал он хрипло. — Хватит играть через ткань. Она замерла. Посмотрела на него. Затем ее пальцы нащупали завязки его штанов — медленно, неуверенно, но решительно. Она дернула шнурок. Еще раз. Ткань ослабла. Она запустила руку внутрь. Деймон зашипел сквозь зубы, когда ее прохладные пальцы коснулись его обнаженной плоти. Она вздрогнула — видимо, не ожидала, что кожа там будет такой горячей, такой гладкой, такой… живой. Ее пальцы скользнули по всей длине, от основания до головки, и он почувствовал, как по телу пробежала дрожь. — Вот так, — выдохнул он. — Вот так, Шиера. Ты хорошо учишься. Она сжала его сильнее. Ее большой палец скользнул по головке, собирая каплю влаги, выступившей на кончике, и она издала тихий, удивленный звук. — Это… — начала она. — Это из-за тебя, — сказал Деймон. — Все из-за тебя. Он снова накрыл ее руку своей и повел ее. Вверх-вниз. Быстрее, чем раньше. Ритмичнее. Он чувствовал, как ее дыхание сбивается, как ее свободная рука сжимает его плечо, как ее бедра чуть подаются вперед, словно ее тело инстинктивно ищет ответа на то, что она делает с ним. Влажные звуки наполнили темную нишу. Запах их тел — мускусный, соленый, сладкий — смешивался с запахом старых гобеленов и каменной пыли. Лунный свет скользил по ее лицу, по ее приоткрытым губам, по серебристым волосам, выбившимся из прически. — Ты чувствуешь? — прошептал он. — Чувствуешь, какой я твердый? Это ты сделала. Ты и твои игры. — Я… — она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Ее глаза были широко раскрыты, и в них больше не было насмешки. Только любопытство. Жажда. Страсть, которую она, возможно, впервые осознала в себе. Он двигал ее рукой быстрее. Его бедра начали подрагивать. Дыхание стало рваным, хриплым. Он чувствовал, как приближается финал — тот самый, который она украла у него за столом. — Я близко, — предупредил он. — Не останавливайся. Она не остановилась. Напротив — она сжала его крепче, ускорила движения, подстроилась под его ритм. И когда он кончил — с низким, гортанным стоном, запрокинув голову и вцепившись пальцами в каменную стену за ней, — она не отдернула руку. Она смотрела, как его лицо искажается наслаждением. Смотрела, как капля пота скатывается по его виску. Смотрела, как дергается кадык и бьется пульс на шее. Его семя попало на ее пальцы, на ее запястье, на подол ее платья. Она не обратила внимания. Он стоял так несколько мгновений, приходя в себя. Дыхание замедлялось. Мышцы расслаблялись. Затем он открыл глаза и посмотрел на нее. — Теперь ты понимаешь? — спросил он, и его голос был все еще хриплым, но уже возвращал себе привычную насмешливость. — Не нужно дразнить дракона, если не готова к последствиям. Шиера посмотрела на свою руку — на белую жидкость, блестящую на пальцах в лунном свете. Посмотрела на него. И улыбнулась — все той же дерзкой, невыносимой, восхитительной улыбкой. — Кто сказал, что я не готова? Она вытерла руку о его дублет — демонстративно, не торопясь, — и оттолкнула его. Затем скользнула прочь из ниши, к двери своих покоев. — Доброй ночи, дядя, — бросила она через плечо. — Приятных снов. Дверь открылась и закрылась. Замок щелкнул. Деймон остался один в темном коридоре, с приспущенными штанами и дублетом, испачканным его собственным семенем. Он усмехнулся. — Маленькая змея, — повторил он в темноту и, поправив одежду, направился к своим покоям. Шиера закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен во всем замке. Дыхание было рваным, неровным. Руки дрожали. Она поднесла одну из них к лицу — запах его семени все еще держался на пальцах, соленый, мускусный, чужой и от этого невероятно волнующий. Она сделала это. Она действительно сделала это. Принцесса Шиера Таргариен, младшая дочь короля, образец скромности и сдержанности при дворе, только что довела своего дядю до завершения в темной нише коридора. И ей понравилось. Нет, не так. Ей понравилось не просто то, что она сделала. Ей понравилось чувство власти. Чувство контроля. То, как он, Порочный Принц, человек, которого боялись и которым восхищались, дрожал под ее рукой. То, как его лицо искажалось от наслаждения, которое дала ему она. То, как он стонал — он, Деймон Таргариен, стонал из-за нее. И еще ей понравилось то, что она чувствовала, прикасаясь к нему. Жар его плоти. Твердость. Пульс. Влажные капли на кончиках пальцев. Она оттолкнулась от двери и прошла вглубь покоев. Комната была погружена в полумрак — лишь несколько свечей горели на прикроватном столике. Постель была разобрана, белые льняные простыни манили прохладой. Шиера села на край кровати. Ноги не держали ее. Она стащила туфельки — сначала одну, потом другую — и отбросила их в сторону. Затем легла на спину, глядя в темный потолок, украшенный резными деревянными панелями. Она все еще чувствовала его. Не только запах на пальцах — но и то, как его рука лежала поверх ее руки. То, как он вел ее. То, как его бедра подавались навстречу ее движениям. Между ног было горячо и влажно. Она чувствовала это каждый раз, когда сдвигала бедра, — острую, пульсирующую потребность, которую не могла игнорировать. Она закрыла глаза. И позволила себе вспомнить. Ее рука скользнула вниз, к низу живота, к тому месту, где жар был сильнее всего. Она задрала юбку — шелк зашуршал, скользя по коже, — и прикоснулась к себе. Она была мокрой. Более мокрой, чем когда-либо раньше, когда она позволяла себе такие прикосновения в одиночестве. Пальцы скользили легко, находя самые чувствительные места, и она тихо застонала, прикусывая губу. Вот его лицо. Его лиловые глаза, полузакрытые от наслаждения. Его губы, шепчущие ее имя. Его рука, направляющая ее руку. Его член — горячий, гладкий, твердый под ее пальцами. Она вспомнила, как он запрокинул голову. Как дернулся кадык. Как по виску скатилась капля пота. Ее пальцы двигались быстрее. Она ласкала себя, как ласкала его, — с тем же ритмом, с тем же нарастающим напряжением. Ее бедра приподнимались навстречу собственной руке. Дыхание стало частым и рваным. Она вспомнила, как он сказал: «Ты хорошо учишься». Вспомнила, как он зашипел, когда она впервые коснулась его обнаженной кожи. Вспомнила, как он кончил — с этим низким, гортанным звуком, который, казалось, шел из самой глубины его груди. И с этим воспоминанием она достигла пика. Оргазм накрыл ее волной — горячей, пульсирующей, ослепительной. Она выгнулась на постели, зажимая рот ладонью, чтобы заглушить стон, который рвался наружу. Ее тело содрогалось в сладких спазмах, и она чувствовала, как мышцы сокращаются вокруг ее собственных пальцев. Это длилось долго — дольше, чем обычно. А когда схлынуло, она осталась лежать, раскинувшись на смятых простынях, обессиленная, опустошенная и странно удовлетворенная. Свечи догорали. Тени сгущались. Шиера Таргариен перевернулась на бок, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Перед тем как провалиться в сон, она улыбнулась. Где-то в другом крыле замка Деймон Таргариен лежал в своей постели и смотрел в потолок с точно такой же улыбкой на губах.