~4~

Две недели минуло с той ночи, когда Шиера Таргариен впервые переступила порог спальни своего дяди. Две недели, в течение которых Красный Замок, сам того не ведая, стал свидетелем грехопадения младшей принцессы. Две недели, которые изменили всё. Они больше не играли в игры. Не притворялись, что между ними ничего нет. Не отводили глаз за завтраком и не ограничивались многозначительными взглядами через стол. Война взглядов закончилась. Началась война тел. Они занимались любовью везде. Везде, где только могли остаться незамеченными — и в нескольких местах, где точно не могли. Это стало наваждением, одержимостью, пожаром, который ни один из них не пытался тушить. В заброшенной башне у восточной стены, куда годами не ступала нога слуг, среди пыльных гобеленов и старой мебели, накрытой чехлами из серого полотна, Деймон прижал ее к стене, задрал юбки и взял стоя, пока она кусала его плечо, чтобы не кричать. В саду, в укромной беседке, увитой плющом и жимолостью, Шиера оседлала его на каменной скамье, и запах цветов смешивался с их дыханием, а пение птиц заглушало ее стоны. В библиотеке — снова в библиотеке, которая стала их тайным убежищем, — он уложил ее на стол с хрониками правления Мейгора Жестокого, и они смеялись над иронией, пока он двигался в ней, а древние страницы шуршали под ее спиной. В его покоях. В ее покоях. В темных нишах коридоров, где любой проходящий мимо слуга мог их застукать. В оружейной, где пахло сталью и маслом. В пустующем зале для аудиенций, куда она затащила его, едва заслышав шаги удаляющейся стражи. Два раза их едва не поймали. Один раз — сир Аррик Каргилл, проходивший мимо оружейной, когда Шиера сидела на столе, обхватив Деймона ногами, а юбки ее были задраны до талии. Деймон успел прикрыть дверь ногой и зажать ей рот ладонью, и они замерли, тяжело дыша, слушая, как шаги рыцаря удаляются по коридору. Второй раз — леди Джейн Маллистер, которая искала Шиеру в библиотеке и прошла в двух стеллажах от того места, где принцесса стояла на коленях перед дядей. Тогда Шиера едва успела юркнуть за книжный шкаф, а Деймон, поправив штаны, вышел навстречу фрейлине с самым невозмутимым видом и заявил, что принцесса, кажется, пошла в сад. Риск был частью удовольствия. Опасность делала каждое прикосновение острее, каждый поцелуй — глубже, каждый оргазм — ярче. Они были как два дракона, запертых в одной клетке, — и клетка эта трещала по швам. В постели они тоже не знали удержу. Шиера оказалась способной ученицей — более чем способной. Ее природное любопытство, помноженное на полное отсутствие стыда, делало ее идеальной партнершей для экспериментов. Она не отказывалась ни от чего. Она пробовала всё с жадностью исследователя, открывающего новые земли. Она научилась глубокому минету — тому самому, которому он начал учить ее в карете. Теперь она могла принять его целиком, до основания, расслабляя горло и контролируя дыхание, пока он держал ее за волосы и стонал ее имя. Она научилась тому, как двигаться сверху — сначала неуверенно, потом с грацией танцовщицы. Она научилась тому, что ей нравится, когда он слегка придушивает ее во время близости — это обостряло ощущения, делало оргазм резче, ярче. Она научилась тому, что ей нравится, когда он берет ее сзади, глубоко и сильно, удерживая за бедра. Они говорили. Много говорили — после секса, лежа в объятиях друг друга, когда пот остывал на коже, а дыхание выравнивалось. Деймон рассказывал ей о своем детстве — о том, как рос в тени старшего брата, о том, как мать умерла, когда ему было десять, о том, как он впервые взял в руки Темную Сестру. Рассказывал о Ступенях — не те героические истории, которыми потчевал двор, а правду: о грязи, о крови, о друзьях, которых потерял. О Крабаре, которого убил собственными руками, и о том, как тот смотрел на него в последние мгновения — с ненавистью и облегчением одновременно. Шиера рассказывала ему о том, о чем не рассказывала никому. О том, как плакала ночами, когда он уехал на войну. О том, как ненавидела свои отражения в зеркале, потому что оно показывало ей тощего подростка, а не женщину, которую он мог бы заметить. О том, как завидовала Рейнире — не ее статусу наследницы, а тому, что Рейнира имела его внимание. О том, как поклялась себе, что вырастет и станет такой, что он не сможет пройти мимо. — И у тебя получилось, — сказал Деймон однажды ночью, перебирая ее волосы. — Да, получилось, — ответила она с улыбкой. В этот вечер они снова были в его покоях. Свечи горели на прикроватном столике, отбрасывая золотистые блики на стены, затянутые черным бархатом. В камине трещал огонь. За окнами шумел ветер — с моря надвигалась гроза, и далекие раскаты грома уже сотрясали воздух. Шиера лежала на спине, поперек кровати. Ее голова свешивалась с края матраса, серебристые волосы струились вниз и растекались по каменному полу, как лунная река. Деймон стоял перед ней — обнаженный, возбужденный, с членом в полной готовности. — Готова? — спросил он. Вместо ответа она открыла рот. Он вошел медленно — сначала кончик, потом глубже. Ее губы сомкнулись вокруг него, и она начала сосать в том ритме, который они выработали за эти две недели. Ее язык обвивал его ствол, скользил по вене с нижней стороны, ласкал уздечку — то место, которое она выучила особенно хорошо, потому что знала: здесь он наиболее чувствителен. Деймон застонал и положил ладони на ее грудь. Ее соски были твердыми — они всегда твердели, когда она делала ему минет. Он сжал их пальцами, слегка скручивая, и она застонала в ответ, и вибрация ее горла прошла по его члену волной удовольствия. — Да, — выдохнул он. — Вот так. Он начал двигаться. Его бедра качались, входя в ее рот глубже, почти до горла. Она расслабилась, принимая его полностью. Ее глаза — темно-лиловые, затуманенные страстью — смотрели на него снизу вверх. Ее пальцы впивались в его бедра, не останавливая, но направляя. Он наклонился над ней. В этой позе — она на спине, голова запрокинута, рот открыт для него — он мог ласкать ее тело, пока она ласкала его. Его губы нашли ее живот, затем — ниже. Его язык скользнул между ее раздвинутых ног. Она вскрикнула, но звук был приглушен его плотью. Он усмехнулся и продолжил — медленно, методично, с той самой техникой, которую она познала в библиотеке. Его язык обводил ее клитор, скользил вдоль складок, погружался внутрь. Она дрожала под ним, и ее губы продолжали скользить по его члену, а стоны становились все более отчаянными, хотя и оставались приглушенными. Это было их новое изобретение — взаимное наслаждение, когда ни один не ждет своей очереди. Они ласкали друг друга одновременно, и комната наполнялась влажными звуками, тяжелым дыханием и потрескиванием свечей. Шиера чувствовала, как приближается оргазм. Его язык работал без устали, находя те самые точки, которые он выучил за две недели так же хорошо, как она выучила его. Она попыталась сосредоточиться на нем — на его члене во рту, на его вкусе, на его стонах, — но ее собственное удовольствие нарастало, как прилив, сметая все мысли. — Я сейчас, — предупредил он хрипло. Она не остановилась. Она впустила его глубже — в горло, до самого основания — и он кончил с низким, гортанным рыком. Его семя наполнило ее рот, и она сглотнула его, не пролив ни капли — этому она тоже научилась в совершенстве. В тот же момент его язык нажал сильнее на ее клитор, и она разлетелась на осколки, кончая с приглушенным криком. Они лежали так несколько мгновений — она все еще поперек кровати, он все еще склоненный над ней. Потом Деймон выпрямился, подхватил ее и переложил на подушки. Он лег рядом, притянул ее к себе и накрыл их обоих одеялом. — Ты становишься все лучше в этом, — сказал он. — Определенно. — Она улыбнулась, утыкаясь носом в его плечо. — У меня хороший учитель. Они лежали в тишине. Гроза приближалась — раскаты грома становились громче, и первые капли дождя застучали в окно. Шиера любила грозу. Она прикрыла глаза и слушала, как ветер воет за стенами замка. — Я видел сегодня Рейниру, — сказал Деймон. Его пальцы лениво перебирали ее волосы. — Она странно на меня смотрела. — Она всегда странно на тебя смотрит. Она влюблена в тебя. — Она ревнует. К тебе. Шиера фыркнула. — Пусть ревнует. Она сама виновата. — В чем? — В том, что ты ей достался изначально. Она расслабилась и думала, ты всегда будешь смотреть только на нее. — Шиера провела пальцем по его груди, обводя старый шрам. — Она ошиблась. — Ты самонадеянна. — Я реалистична. — Она подняла голову. — Ты здесь, со мной. Не с ней. — Да, — согласился он. — Здесь. С тобой. Он наклонился и поцеловал ее — медленно, лениво, без спешки. Впереди была целая ночь. Гроза за окном набирала силу. А потом дверь распахнулась. Деймон среагировал мгновенно. Еще до того, как первый гвардеец переступил порог, он уже был на ногах, и рука его метнулась к Темной Сестре. Но меч остался лежать на прикроватном столике — слишком далеко. Да и поздно: в комнату уже ворвались четверо рыцарей Королевской Гвардии в белых плащах. За ними, в проеме двери, стоял король. Визерис Таргариен, Первый этого имени, выглядел так, словно прожил за один вечер десять лет. Его лицо, обычно мягкое и добродушное, было искажено яростью — той редкой, страшной яростью, которая пробуждалась в нем лишь раз или два за всю жизнь. Его глаза, обычно теплые и чуть растерянные, горели огнем. Его руки, унизанные кольцами, сжимались в кулаки. — Вон, — сказал он гвардейцам. Голос его был тихим, но в нем звенел металл. — Все — вон. Ждите за дверью. Рыцари переглянулись. Сир Гаррольд Вестерлинг, командующий, открыл было рот, но Визерис не дал ему заговорить. — Я сказал — вон! Они вышли. Дверь закрылась. В комнате остались трое: король, его брат и его дочь. Деймон стоял перед кроватью, прикрывая Шиеру. Он не потрудился надеть одежду — стоял голый, в чем мать родила, и только простыня, которую он успел накинуть на Шиеру, скрывала ее наготу. Но сама картина говорила за себя. Смятая постель. Разбросанная по полу одежда. Запах секса в воздухе. И два обнаженных тела, которые мгновение назад сплетались в объятиях. — Что это, — произнес Визерис, и голос его дрожал от едва сдерживаемого гнева, — за представление? — Брат, — начал Деймон, но Визерис не дал ему закончить. — Молчать! — взревел король. — Ты! Ты… — Он задыхался от ярости. — Моя дочь. Моя младшая дочь. В твоей постели. Голая. Ты… — Отец, — голос Шиеры был спокойным, слишком спокойным для девушки, которую застали в постели с собственным дядей. Она села на кровати, придерживая простыню, обернутую вокруг тела. Ее волосы были растрепаны, на шее темнел засос, но лицо выражало не страх, а достоинство. — Позволь объяснить. — Объяснить?! — Визерис повернулся к ней. — Что тут объяснять? Мой брат, мой проклятый, развратный брат, соблазнил мою невинную дочь! Он воспользовался твоей юностью, твоей неопытностью, твоим доверием! Он опозорил тебя! Опозорил наш дом! Опозорил корону! — Нет, — сказала Шиера. — Что — нет?! — Он не соблазнял меня. Визерис уставился на нее. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты юна, ты невинна, ты… — Я не невинна, — перебила она. — Уже нет. И я сама этого хотела. — Шиера, — начал Деймон, но она не дала ему договорить. — Молчи. — Она встала с кровати. Простыня обертывала ее, как платье, оставляя открытыми плечи и руки. Она подошла ближе к отцу — босиком, по холодным каменным плитам, и остановилась в нескольких шагах от него. — Я сама пришла к нему. Я сама хотела его. Я сама выбрала его. Это не он меня соблазнил — я его. Визерис смотрел на дочь так, словно видел ее впервые. — Ты не в себе, — сказал он. — Ты не знаешь, что говоришь. Этот человек… ты не знаешь, кто он. Ты видела только его обаяние, его славу, его… — он запнулся, подбирая слово, — его внешность. Но ты не знаешь его. Ты не знаешь, что он сделал со своей первой женой. Ты не знаешь, сколько женщин он погубил. Он не для тебя. Он вообще не для семьи. — Я знаю его, — сказала Шиера. — Я знаю его лучше, чем ты думаешь. Мы говорили. Много говорили. О его жизни. О моей жизни. О том, что мы оба ненавидим. О том, что мы оба любим. — Она шагнула ближе. — Я знаю, что он сделал на Ступенях. Я знаю, что он любил свою мать и почти не помнит ее лица. Я знаю, что он ненавидит Отто Хайтауэра. Я знаю, что он боится не смерти, а забвения. Я знаю его, отец. Я знаю его и люблю. — Любишь? — Визерис горько рассмеялся. — Что ты знаешь о любви? Тебе семнадцать. Ты еще ребенок. Ты думаешь, что любишь его, потому что он — запретный плод. Потому что он опасен. Потому что твоя сестра смотрела на него с обожанием, и ты хочешь того же, что и она. — Рейнира тут ни при чем. — В глазах Шиеры мелькнула сталь. — Я не Рейнира. Я не хочу того же, что она. Я хочу его — Деймона. И он хочет меня. — О, я уверен, что он хочет тебя, — прорычал Визерис, поворачиваясь к брату. — Он хочет все, что движется. Он хочет шлюх в борделях Блошиного Дна. Он хочет придворных дам. Он хотел Рейниру! Ты думаешь, ты особенная? Ты думаешь, он останется с тобой? Он поиграет с тобой, Шиера, а потом бросит, как бросал всех остальных! — Я женюсь на ней, — сказал Деймон. Тишина, наступившая в комнате, была оглушительной. Даже гроза за окном, казалось, затихла. Визерис медленно повернулся к брату. — Что ты сказал? — Я сказал, что женюсь на ней. — Деймон стоял голый, безоружный, перед разъяренным королем, но говорил так, словно сидел на Железном Троне. — По законам Старой Валирии. По законам древних богов. По каким угодно законам. Отдай ее мне. — Отдать ее тебе? — Визерис шагнул к брату, и его лицо исказилось от ярости. — Отдать мою дочь — мою чистую, невинную дочь — человеку, который развратил ее? Человеку, который носил корону, пока я сидел на троне? Человеку, который… — Я уже сказала, что не невинна, — перебила Шиера. — Я сама этого хотела. Сколько раз повторять? Я не ягненок, и он не дракон, напавший и поглотивший меня. Мы — два дракона. И мы принадлежим друг другу. — Молчать! — Визерис повернулся к ней. — Ты не понимаешь масштабов катастрофы! Скандал погубит тебя! Погубит нашу семью! Ты — принцесса крови. Твой долг — выйти замуж за достойного лорда, укрепить союз, родить наследников. А не валяться в постели с собственным дядей! — Мой долг? — Шиера подняла подбородок. — Ты говоришь о долге? Где был твой долг, когда ты подумывал отдать Рейниру за Лейнора Велариона, зная, что он предпочитает мужчин? Где был твой долг, когда ты женился на Алисенте, едва схоронив нашу мать? Ты говоришь о долге, но сам следуешь ему, только когда тебе удобно. Визерис замер. Его лицо побелело — то ли от гнева, то ли от шока. Шиера продолжала, и голос ее звенел: — Я не Рейнира. Я не наследница. Я не нужна тебе для политических игр. Я — всего лишь младшая дочь, которую ты едва замечал все эти годы. И теперь ты вдруг вспомнил о своем долге передо мной? Нет. Ты просто в ярости, что я сделала что-то без твоего разрешения. Что я посмела сама выбрать свою судьбу. — Довольно, — сказал Визерис ледяным тоном. Он заставил себя успокоиться — это было видно по тому, как он расправил плечи, как разжал кулаки. Король взял себя в руки, и это было страшнее его крика. — Я все решил. — Отец… — Ты выйдешь замуж за сира Гвейна Корбрея. Слова упали, как камень в воду. — Он уже просил твоей руки. Я немедленно дам согласие. Свадьба состоится через две недели. — Визерис говорил ровно, без эмоций. — Я уверен, что сир Гвейн согласится взять тебя даже после того… что случилось. Если ты будешь покорна и благодарна, он, возможно, даже простит тебе потерю чести. Деймон сделал шаг вперед. Его лицо потемнело. — Ты не сделаешь этого. — Я король. — Визерис не смотрел на него. — Я сделаю то, что считаю нужным. — Если ты заставишь меня выйти за Гвейна Корбрея, — сказала Шиера, и голос ее был таким же ледяным, как у отца, — то я зарежу его в первую брачную ночь. Я стану вдовой раньше, чем женой. И ни один мужчина больше не прикоснется ко мне, потому что я отрежу член любому, кто попытается. Визерис уставился на нее. — Ты с ума сошла?! Ты блефуешь. — Я — Таргариен. — Она смотрела ему в глаза, не мигая. — Я не блефую. Ты можешь запереть меня. Можешь выдать замуж. Можешь даже попытаться сделать меня покорной. Но ты не сможешь заставить меня быть женой тому, кого я не хочу. Я скорее умру, чем лягу в постель с Корбреем. Так что если у тебя хватает зла в душе так издеваться над собственной дочерью — продолжай. Деймон усмехнулся. Негромко, но в тишине комнаты этот смех прозвучал громче грома. — Ты слышал ее, брат, — сказал он. — Она — моя. И я никому ее не отдам. Визерис повернулся к нему. Его глаза пылали. — Ты, — процедил он. — Ты — причина всего этого. Ты вернулся в мой дом, ты принял мое прощение, ты клялся в верности, а сам все это время развращал мою дочь. Ты — мерзкий предатель. — Я не предавал тебя, — сказал Деймон. — Я люблю ее. — Ты не знаешь значения этого слова! — Возможно. Но я учусь. Визерис глубоко вздохнул. Когда он заговорил снова, его голос был тихим и усталым, но в нем все еще звенела сталь. — Ты отправишься в ссылку. На этот раз — пожизненную. Если ты когда-нибудь вернешься в Вестерос без моего разрешения, ты будешь казнен как изменник. Мне плевать, что ты мой брат. Мне плевать, что ты герой Ступеней. Ты — гниль, которая отравляет все, к чему прикасается. — Отправляй, — сказал Деймон. — Мне плевать. Я все равно заберу ее. — Ты не заберешь ее. — Визерис шагнул к двери. — Потому что она будет заперта в своих покоях до самой свадьбы. А ты отправишься в ссылку немедленно. Завтра утром тебя здесь не будет. Он распахнул дверь. — Стража! Четверо рыцарей вошли. Их белые плащи колыхались, лица были каменными. — Отведите принцессу Шиеру в ее покои, — приказал Визерис. — Она не должна выходить. Никто не должен к ней входить, кроме служанок и мейстера, если потребуется. Если она попытается сбежать — закуйте в цепи. — Отец! — воскликнула Шиера. — А ты, — Визерис повернулся к Деймону, не глядя на дочь, — пойдешь со мной. Сейчас же. В мой кабинет. Без одежды. Без меча. Без всего. Деймон посмотрел на Шиеру. Ее глаза были полны слез — но не страха. Ярости. Чистой, обжигающей ярости, которую он так хорошо знал. Он чуть заметно улыбнулся ей — одними уголками губ, — прежде чем ее вывели из комнаты. Она ушла, гордо подняв голову, все еще закутанная в простыню. И ни разу не оглянулась.

***

Покои Шиеры встретили ее тишиной. Служанки — Майя, Бет, Серис — уже ждали. Должно быть, их подняли с постелей, потому что Майя была в ночном чепце, а Бет — в домашнем платье, накинутом поверх сорочки. Они смотрели на принцессу, закутанную в простыню, с волосами, растрепанными после занятий любовью, и молчали. Майя, старая и мудрая, не задавала вопросов. Она просто налила горячей воды в таз, подала мыло и чистую сорочку. Шиера позволила им помочь ей. Она была слишком напряжена, слишком взвинчена, чтобы делать что-то самой. Руки дрожали — не от страха, от гнева. Она смыла с себя запах Деймона, запах секса, запах счастья, которое разбилось о королевский гнев, как волна о скалы. Ей было плевать. Плевать на скандал. Плевать на то, что завтра весь двор будет шептаться о ее падении. Плевать, что ее репутация погибла. Она не Рейнира. Она не наследница, которой нужно дрожать за трон. Она — младшая дочь, которую никто не замечал годами. У нее нет политического веса. У нее есть только ее воля. И Деймон. Она не хотела другого мужчину. Ни Гвейна Корбрея с его глупой улыбкой и рыцарскими манерами. Ни какого-нибудь лорда из Штормовых земель или Речных земель. Она хотела его — Порочного Принца, который стоял голым перед разъяренным королем и сказал: «Я женюсь на ней». Она легла в постель, но не спала. Час проходил за часом. Свечи догорели. За окном занимался серый рассвет. Единственная мысль крутилась в голове: «Что с Деймоном?» Она знала, что отец не казнит его. Визерис любил брата — любил той слепой, отчаянной любовью, которую не мог убить никакой гнев. Ссылка? Что ж, она будет ждать. Она подождет год, два, десять — сколько потребуется. Она — Таргариен. Она умеет ждать. Она ждала три года, пока он воевал на Ступенях. Она дождется и сейчас. Наступило утро. Прошел день. Еще один. Никто не приходил. Служанки — только Майя и Бет, Серис исчезла. Фрейлины не появлялись. Алисента не появлялась. Рейнира не появлялась. Даже мейстер не заглядывал, чтобы проверить, не заболела ли принцесса. Визерис держал слово. Она была в изоляции. Еду приносили трижды в день — простую, почти постную: хлеб, сыр, вареные яйца, вода. Никаких лимонных пирожных. Никаких сладостей. Никакого вина. Шиера почти не ела. Она пыталась расспрашивать Майю, но старая служанка только качала головой. «Простите, принцесса. Нам запрещено говорить с вами о том, что происходит снаружи». Бет и вовсе отмалчивалась, опустив глаза. Шиера мерила шагами свою гостиную — из угла в угол, от двери к окну. Окно выходило на внутренний двор, и она видела, как внизу снуют слуги, как проходят рыцари, как катятся повозки. Но ни одного знакомого лица. Ни одной новости. Она злилась. Драконица в клетке. Ее пальцы сжимались в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Ей хотелось кричать, крушить, швырять вещи в стену. Но она сдерживалась. Она знала: она должна быть сильной. Деймон бы хотел, чтобы она была сильной. На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, дверь открылась. Шиера повернулась. Ее сердце замерло. В проеме стоял Деймон. Он был одет в простой дорожный костюм — черная замша, темный плащ, сапоги, запыленные после долгой ходьбы. Темная Сестра висела на поясе. Лицо его было спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который она так хорошо знала. Она бросилась к нему. Они столкнулись в середине комнаты — два тела, два дыхания, два сердца, бьющихся в унисон. Его руки обхватили ее, прижимая к себе с силой, от которой трещали кости. Ее руки обвили его шею. Их губы встретились в поцелуе — жадном, голодном, отчаянном. Это длилось целую вечность. А потом Шиера оторвалась от него и спросила, задыхаясь: — Что происходит? Что с тобой сделали? Ты цел? Где ты был? — Тише. — Он погладил ее по щеке. — Я в порядке. Король изгнал меня. Пожизненно. Я должен покинуть Вестерос до заката. — Изгнал… — Она сжала его плечи. — Я знала, что так будет. Я знала. Это Рейнира, да? Это она рассказала отцу? Деймон кивнул. — Она следила за нами. Кто-то из ее служанок видел, как ты входила в мои покои. Рейнира пошла к королю. Визерис не поверил сначала. Но когда он пришел в мою спальню и увидел нас… — Рейнира, — повторила Шиера, и ее голос сочился презрением. — Конечно. Она не могла вынести, что ты выбрал не ее. — Она ревнует. — Она жалкая. — Шиера покачала головой. — Но как ты попал сюда? Стража у дверей… — Вырублена. — Деймон усмехнулся. — Они хорошие ребята, но я был командиром Золотых Плащей задолго до того, как они вступили в гвардию. Я знаю, куда бить, чтобы вырубить, но не убить. — Ты идиот, — сказала Шиера с нежностью. — Тебя могли схватить. — Меня и так уже изгнали. Что еще они могут сделать? — Казнить. — Пусть попробуют. — Он взял ее лицо в ладони. — Слушай меня. У нас мало времени. Я пришел, чтобы забрать тебя. Она замерла. — Что? — Золотые Плащи верны мне. Несколько человек. Они помогут нам выбраться из замка — тайными ходами, через подземелья. Караксес ждет за городом, на холмах, у моря. Мы можем улететь сегодня. Сейчас. В Тирош, или Лис, или Пентос — куда захочешь. — В Пентос, — прошептала она. — Там тепло. И грозы. — Грозы, — повторил он, улыбаясь. — Да. Ты говорила, что любишь грозу. Я помню. Она смотрела на него. Он помнил. Он помнил ее слова о грозе, о лимонных пирожных, о том, что она любит море, но не плавать. Он помнил все. — Ты правда этого хочешь? — спросила она. — Забрать меня с собой? В изгнание? — Я хочу тебя, — сказал он просто. — Ты — единственное, что я хочу. Остальное не имеет значения. Двор, титулы, трон — все это пыль. Ты — нет. — А как же Вермитор? Мой дракон… — Мы вернемся за ним позже. Когда Визерис успокоится. Или он сам прилетит. Драконы находят своих всадников. Он прилетит к тебе, куда бы мы ни отправились. Шиера глубоко вздохнула. Перед ней стоял выбор — и выбора не было. Она знала ответ с того самого момента, как дверь ее покоев открылась и она увидела его в проеме. — Да, — сказала она. — Да, я полечу с тобой. — Ты уверена? — Он смотрел на нее серьезно, без обычной насмешки. — Это навсегда. Ты оставишь двор. Статус принцессы. Богатство. Стабильность. Все, к чему ты привыкла. Ты станешь женой изгнанника. Порочного Принца без земель и титулов. Об этом будут слагать песни — но не те, что поют в замках. Те, что поют в тавернах. — Мне плевать. — Она рассмеялась сквозь слезы. — Мне плевать на все это. Я хочу тебя. Я хочу грозу. Я хочу дом с видом на океан. Я хочу летать на Караксесе и смотреть, как молнии бьют в воду. — Ты получишь все это. — Он поцеловал ее в лоб. — Клянусь. — Тогда идем. Она не стала собирать вещи. Не было времени, да и нужды — Деймон сказал, что купит ей все необходимое в Пентосе. Она только накинула на плечи плащ, который он принес с собой, — плотный, черный, с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Под плащом на ней было простое дорожное платье из темной шерсти. Никаких шелков. Никаких драгоценностей. Только сапфировая цепочка на шее — та самая, которую она носила с детства, память о матери. — Готова? — спросил он. — Готова. Он взял ее за руку и вывел в коридор. Двое гвардейцев, охранявших ее дверь, лежали на полу без сознания, но живые — грудь мерно вздымалась. Трое Золотых Плащей ждали в тени у поворота — люди Деймона, верные лично ему. — Все чисто? — спросил Деймон у старшего — коренастого мужчины с седеющей бородой и шрамом через левую бровь. — Да, командир. Патрули сменятся через полчаса. Если пойдем сейчас, успеем. Они двинулись. Тайными ходами, о которых знали только те, кто служил в замке годами. Узкие лестницы, крутые ступени, стертые тысячами ног. Туннели, освещенные лишь редкими факелами. Запах сырости и крысиного помета. Шиера никогда здесь не ходила. Она знала, что в Красном Замке есть тайные проходы — их построил еще Мейгор Жестокий, чтобы шпионить за своими придворными, — но никогда не видела их воочию. Теперь она шла по ним, держа Деймона за руку, и чувствовала себя героиней какой-то старой легенды. Они выбрались из замка через потайную дверь в скале, выходящую прямо к морю. Солнце садилось за горизонтом, окрашивая волны в золото и пурпур. Ветер трепал плащи. Где-то далеко кричали чайки. Караксес ждал за холмами. Шиера увидела его издалека — огромный, красный, как запекшаяся кровь. Его чешуя мерцала в закатном свете, а желтые глаза следили за приближающимися людьми с древней, нечеловеческой мудростью. — Он прекрасен, — прошептала Шиера. — Да, он такой, — ответил Деймон. — Иди, познакомься с ним. Она подошла медленно. Караксес опустил голову, разглядывая ее. Из его ноздрей вырывались струйки дыма. Шиера протянула руку — так, как учили всех Таргариенов, — и коснулась его морды. Чешуя была горячей. Дракон смотрел на нее, и в его глазах она видела отражение пламени. — Ты помнишь меня, — сказала она тихо. — Я была маленькой, когда ты улетел. Теперь я большая. И я люблю его так же, как ты. Дракон издал низкий, горловой звук — не рык, но и не мурлыканье. Что-то среднее. Признание. — Он принял тебя, — сказал Деймон. — Это хороший знак. Он помог ей забраться в седло — Караксес был слишком велик, чтобы она могла вскарабкаться сама. Затем сел позади, обхватывая ее руками. — Готова? — спросил он на ухо. — Готова. — Тогда держись. Караксес расправил крылья — огромные, перепончатые, с алым отливом. Он взмахнул ими раз, другой, и они поднялись в воздух. Замок остался внизу — игрушечный, нереальный в свете заката. Королевская Гавань раскинулась под ними, как карта, нарисованная мейстером: улицы, площади, Великая Септа, порт с кораблями, похожими на щепки. А потом дракон повернул к морю, и город исчез за спиной. Впереди было только небо. И море. И далекая полоска горизонта, где садилось солнце. Шиера закрыла глаза. Ветер ревел в ушах. Караксес летел на восток — к Узкому морю, к Эссосу, к новой жизни. — Мы сделали это, — сказала она. — Мы действительно сделали это. — Да, — ответил Деймон. — Мы сделали. Он поцеловал ее в макушку. Она прижалась спиной к его груди, чувствуя тепло его тела даже сквозь плащ. Завтра начнется новая жизнь. Завтра будут проблемы — деньги, жилье, чужое государство, чужой язык. Завтра будут гнев короля и проклятия Рейниры. Завтра будут сплетни, которые пересекут Узкое море и настигнут их даже в Пентосе. Но сегодня — сегодня было небо. И дракон. И он. И Шиера Таргариен, младшая принцесса Вестероса, улыбалась, глядя на закат. Она была там, где хотела быть. С тем, с кем хотела быть. И никто — ни король, ни боги, ни сама судьба — не мог этого изменить.

***

Гроза надвигалась с моря. Шиера стояла у окна, глядя на горизонт, где тяжелые тучи цвета оружейной стали наползали на небо, пожирая последние отблески заката. Ветра еще не было — только тишина, та особенная, звенящая тишина, что предшествует буре. Воздух стал густым и влажным, пропитанным солью и обещанием дождя. Далеко внизу, под скалой, на которой стоял дом, волны бились о камни с ритмичным, утробным гулом. Дом был хорош. Не замок, не дворец — просто большой каменный особняк с плоской крышей и широкими террасами, построенный в пентозийском стиле. Белые стены увивал плющ. Арки окон выходили прямо на море. Внутри было светло и просторно: полы из темного дерева, ковры с валирийскими узорами, привезенные из Волантиса, камин, в котором даже летом часто горел огонь — Шиера любила смотреть на пламя, это напоминало ей о доме. О старом доме, из которого она улетела пять лет назад. Она изменилась за эти годы. В семнадцать она была резкой, порывистой, острой, как неотшлифованный клинок. В двадцать два она стала женщиной — статной, плавной в движениях, с уверенностью во взгляде, которая дается только опытом и счастьем. Серебристые волосы она больше не убирала в сложные прически — носила распущенными или перехваченными простым кожаным шнурком, как когда-то носил ее дядя. Одевалась просто: светлый лен, мягкая кожа, иногда шелк, если они выходили в город. Драгоценностей почти не носила — только сапфировую цепочку, которая так и лежала в ямочке между ключиц. И еще одно украшение: тонкое золотое кольцо на пальце, сплетенное в виде дракона, кусающего собственный хвост. Валирийский брачный символ. Его надел на ее палец Деймон в первый же день по прибытии в Пентос, в маленьком храме Владыки Света, куда их пустили за горсть золотых монет. Свидетелями были жрец и Караксес, ждавший снаружи. Детей она родила троих. Все — валирийской крови до мозга костей: серебристые волосы, лиловые глаза. Старшему, Эйгону, было четыре — он уже вовсю бегал по дому с деревянным мечом и требовал, чтобы отец учил его фехтовать. Младшим близнецам, Рейне и Визерису, исполнилось два года, и они только начинали говорить, путая валирийские слова с общим наречием. Шиера любила их всех яростной, почти болезненной любовью. Но больше всего она любила их отца. За пять лет страсть между ними не утихла ни на толику. Если что и изменилось — она стала глубже. Ярче. Буйнее, как хорошее вино, которое с годами лишь набирает крепость. Они знали друг друга до конца — каждую родинку, каждый шрам, каждую тайную фантазию. И все равно каждое прикосновение было как в первый раз. Сегодня детей забрала нянька — пентозийская вдова по имени Аллерия, которая души не чаяла в малышах. Она увела их в дальнее крыло дома, подальше от хозяйских покоев, и Шиера знала почему. Деймон попросил ее об этом утром, за завтраком, с той самой усмешкой, от которой у нее до сих пор замирало сердце. — Сегодня будет гроза, — сказал он. — Твоя любимая погода. — Да. Это чувствуется в воздухе, — ответила она. — Я хочу тебя. — Ты всегда меня хочешь, — она усмехнулась. — Да. Но сегодня я хочу тебя особенным образом. Он не объяснил, что имел в виду. Но теперь, глядя на приближающуюся бурю, она начинала догадываться. — Иди сюда, — раздался его голос из дверей. Она обернулась. Деймон стоял в проеме — босой, в расстегнутой белой рубашке и легких штанах. Его волосы, все такие же серебристо-золотые, были распущены и падали на плечи. За пять лет он почти не изменился — только несколько новых шрамов на руках (память о стычке с пиратами у берегов Тироша) да пара седых нитей у висков. Но глаза остались прежними — лиловыми, насмешливыми, голодными. — Куда? — спросила она. — Наружу. — Гроза сейчас начнется. — Я знаю. Поэтому и зову. Она выгнула бровь. Он улыбнулся шире. — Доверься мне. Он взял ее за руку и вывел из дома. Каменная лестница вела вниз, к морю — сто двадцать ступеней, вырубленных прямо в скале. Ветер уже поднимался, трепал их волосы, хлестал по щекам солеными брызгами. Волны внизу ревели все громче. На середине лестницы была площадка — широкая, устланная мягкой травой, которую пощадили соленые ветра. Отсюда открывался вид на бескрайнее море и на небо, которое с каждой минутой становилось все темнее. Первая капля дождя упала на плечо Шиеры. Вторая — на щеку. Третья — на губы, и Деймон слизнул ее в поцелуе. — Ты сумасшедший, — прошептала она. — Ты говорила мне это пять лет назад. И год назад. И вчера. И каждый раз оказывалась права. Он прижал ее к себе. Его руки скользнули по ее спине, сминая тонкую ткань летнего платья. Дождь усилился — теперь он лил стеной, прозрачной завесой, скрывающей их от всего мира. Молния разрезала небо над морем, и через несколько мгновений гром прокатился над водой, сотрясая скалы. Шиера рассмеялась. Смех ее был громким, перекрывающим шум дождя. — Я люблю грозу! — крикнула она. — Я знаю! — ответил он. — А я люблю тебя! Он опустился на колени — прямо на мокрую траву, не обращая внимания на грязь и воду. Его руки скользнули под ее платье, задирая подол до талии. Его губы прижались к внутренней стороне ее бедра, и она застонала, хватаясь за его плечи для равновесия. — Здесь? — выдохнула она. — Прямо здесь? — Да. Под дождем. Под грозой. Как ты хотела. — Он поднял на нее глаза. — Помнишь? Ты говорила, что хочешь летать, и чтобы молнии били в воду, и… — Я помню, — перебила она. — Я все помню. Он стянул с нее платье. Мокрая ткань поддалась легко, соскользнула с плеч, упала на траву. Шиера осталась обнаженной под дождем — капли барабанили по коже, стекали по груди, по животу, по бедрам. Она дрожала, но не от холода. Ее кожа пылала, несмотря на потоки воды. Деймон смотрел на нее. Молния снова осветила небо, и в ее вспышке он увидел ее всю: мокрые серебристые волосы, облепившие плечи, капли на ресницах, приоткрытые губы, потемневшие от желания глаза. — Ты прекрасна, — сказал он. — Пять лет, а я все еще не могу наглядеться на тебя. — Перестань говорить, — ответила она. — Начинай действовать. Иди сюда. Она потянула его за рубашку, и он сбросил ее. За ней последовали штаны. Теперь они оба стояли голые под дождем, на скале над морем, и мир вокруг них грохотал и сверкал. Он прижал ее к себе. Их мокрые тела скользнули друг по другу — горячие, несмотря на ледяной дождь. Его губы нашли ее губы, и поцелуй был соленым от морской воды и дождя. Его руки скользнули по ее спине, сжали ягодицы, приподняли ее. Она обхватила его ногами за талию. Он вошел в нее — одним движением, глубоко. Она была готова, всегда была готова для него. Дождь хлестал по их спинам. Гром гремел прямо над головой, заглушая ее стоны. Он держал ее на весу и двигался — сильно, ритмично, вбиваясь в нее с каждым раскатом. Она цеплялась за его плечи, ногтями впиваясь в кожу, оставляя следы. Ее голова была запрокинута, рот открыт, и дождь падал прямо в ее рот, смешиваясь с ее криками. — Еще, — выдохнула она. — Еще… глубже… Он опустил ее на траву — мокрую, мягкую, примятую их телами. Навис над ней, опираясь на локти. Вода стекала с его волос на ее лицо. В глазах его горело то же пламя, что и пять лет назад, — ненасытное, неукротимое. — Я люблю тебя, — сказал он, двигаясь в ней. — Я люблю тебя, Шиера. Моя маленькая змея. Моя жена. Моя королева. — Я не королева, — выдохнула она, выгибаясь под ним. — Моя королева, — повторил он, не сбавляя ритма. — Всегда была. Всегда будешь. Она кончила с криком, который соперничал по громкости с громом. Ее тело выгнулось дугой, пальцы впились в мокрую землю. Он почувствовал, как ее мышцы сжимаются вокруг него, и это ощущение — знакомое, любимое, родное — толкнуло его за грань. Он кончил следом за ней, с рычанием, которое потонуло в раскатах бури. Они лежали на траве, тяжело дыша. Дождь продолжал лить, омывая их тела. Гроза понемногу отступала — молнии сверкали уже где-то далеко над морем, и гром звучал глуше. — Мы промокли до нитки, — сказала Шиера. — Ты и так была мокрая. — Возразил он с пошлым намёком. — Какая разница. — Я серьезно. Нужно вернуться в дом, пока не простудились. У нас дети, если ты забыл. — Я не забыл. — Он повернул голову и поцеловал ее в плечо. — Я знаю, что им нужна здоровая мать. И я намерен сделать все, чтобы ты оставалась здоровой. Я же тебя люблю. — Любишь, — повторила она с улыбкой. — Тогда донеси меня до дома. Я кажется, не могу идти. — Принцесса требует носить себя на руках? — Принцесса требует, чтобы ее муж выполнял супружеский долг до конца. Он рассмеялся и поднял ее — легко, словно она ничего не весила. Она обхватила его за шею. Так, голые и мокрые, они поднялись по каменным ступеням обратно к дому. В доме было тепло. В камине горел огонь — слуги знали, что хозяева любят пламя. Деймон опустил Шиеру на пушистый ковер перед очагом и сам сел рядом. Они вытянули руки к огню, глядя на пляшущие языки. — Ты счастлива? — спросил он. — Спрашиваешь это в пятисотый раз. — И все равно хочу снова знать. — Да. — Она положила голову ему на плечо. — Я счастлива. У меня есть ты. У меня есть дети. У меня есть грозы над морем. Чего еще желать? — Может быть, короны? — Мне не нужна корона. Мне нужен ты. Он поцеловал ее в макушку. Они сидели в тишине, слушая, как дождь стучит в окна и как потрескивают дрова в камине. — Кстати, — сказал Деймон через некоторое время. — Пришло письмо. — От кого? — Из Королевской Гавани. От моего брата. Шиера подняла голову. — От отца? Что ему нужно? — Он зовет нас домой. — Деймон смотрел на огонь. — Говорит, что остыл. Что хочет увидеть внуков, которых никогда не видел. Что скучает по тебе. И по мне, представь себе, тоже. — Пять лет прошло. — Да. Многое изменилось. Алисента родила ему еще одного сына. Рейнира… с ней все по-прежнему сложно. Он пишет, что двор стал скучным без меня. — Скучным? — Шиера фыркнула. — Он имеет в виду — спокойным. — Возможно. — Деймон повернулся к ней. — Он пишет, что мы можем вернуться. Что он прощает нас. Что хочет восстановить меня в правах и познакомиться с твоими детьми. — Нашими детьми. — Нашими. — Он улыбнулся. — Так что ты думаешь? Шиера долго смотрела в огонь, прежде чем ответить. — Мой дом здесь, — сказала она. — С тобой. Где бы мы ни были — это мой дом. Красный Замок был домом для девочки. Принцессы, которую никто не замечал. Этот дом — для женщины. Для жены. Для матери. — Значит, мы не поедем? — Я не сказала «не поедем». — Она взяла его за руку. — Может быть, нанесем визит. Ненадолго. Дети должны увидеть своего деда-короля. А Рейнире не помешает посмотреть на женщину, которая увела у нее Порочного Принца. — Она усмехнулась. — Хотя бы для того, чтобы она перестала считать меня маленькой безобидной сестренкой. Деймон рассмеялся. — Ты никогда не была безобидной. — Я знаю. — Мы полетим на драконах? — спросил он. — Конечно. Караксес и Вермитор — они тоже засиделись. Вермитор прилетел ко мне через полгода после нашего побега, и с того времени очень редко куда-то летал. Помнишь? — Как я мог забыть? Ты была так счастлива, что плакала. — Я не плакала. — Плакала. Я видел. — Ладно, плакала. Чуть-чуть. — Она улыбнулась. — Но это были слезы радости. Он прилетел ко мне. Мой старый сонный дракон прилетел через все Узкое море, потому что я была его всадницей. Это дорогого стоит. — Да, — согласился Деймон. — Дорогого. Они снова замолчали. Дождь за окном почти стих. В камине догорали дрова, и оранжевые отблески плясали на стенах. — Знаешь, — сказала Шиера, — когда я была маленькой, я мечтала о тебе. Представляла, как ты вернешься со Ступеней, заметишь меня и поймешь, что я лучше всех. Лучше Рейниры. Лучше любой другой женщины. — И что? — Он посмотрел на нее. — Получилось? — Да. Но не так, как я представляла. Я думала, что завоюю тебя и на этом все закончится. А оказалось, что это только начало. — Она провела пальцами по его щеке. — Ты дал мне гораздо больше, чем я просила. Ты дал мне себя. Ты дал мне свободу. Ты дал мне дом — настоящий дом, не замок, полный интриг. Ты дал мне детей. Ты дал мне грозу. — Ты тоже дала мне многое, — сказал он. — Ты ворвалась в мои покои с подушкой наперевес и перевернула всю мою жизнь. Ты сделала меня… не знаю. Другим. Лучшим. Хотя я все еще порочен. — Ты все еще порочен, — согласилась она. — Но теперь твоя порочность принадлежит мне. — Полностью. Целиком. — Он наклонился и поцеловал ее. — Мой брат хочет вернуть нас ко двору. Но я не вернусь, если ты не захочешь. Мы можем остаться здесь навсегда. Дети вырастут у моря, под шум волн. Эйгон станет воином. Рейна — красавицей. Визерис — мейстером, если захочет. Или драконьим всадником. — Я хочу побывать дома, — сказала Шиера. — Но я хочу, чтобы наш настоящий дом был здесь. Мы полетим в Королевскую Гавань. Покажемся двору. Позволим Рейнире побеситься. Дадим Визерису подержать внуков на руках. А потом вернемся сюда. К нашим грозам. — Хороший план. — Деймон улыбнулся. — Как всегда. Она зевнула, прижимаясь к нему теснее. — Через неделю? — спросила она. — Что — через неделю? — Полетим через неделю. Если погода будет хорошей. — Если погода будет хорошей, — эхом повторил он. — А если будет гроза? — Тогда останемся. Я люблю грозу. Он обнял ее. Она закрыла глаза. Он смотрел, как она засыпает, прижавшись к его груди, и думал о том, как странно устроена жизнь. Когда-то он был Порочным Принцем — изгнанником, воином, развратником. Человеком, который не мог удержаться ни на одной должности и ни в одной постели дольше, чем на ночь. А теперь он — муж. Отец. Хозяин дома на скалах над морем. И он счастлив. Счастлив так, как не думал, что возможно быть счастливым. Он поцеловал жену в лоб и закрыл глаза. За окном уходила гроза. Море успокаивалось. Где-то в детской спали трое маленьких Таргариенов. А через неделю — через неделю они поднимутся в небо на двух драконах и полетят домой. Не навсегда — просто в гости. А потом вернутся. К морю. К скалам. К грозам. Туда, где их настоящий дом. Туда, где началась их история — и где она будет продолжаться до самого конца.