Фаза 1. Первый Мститель. Запомнившийся разговор.

1936 год.

      — Мы искали тебя. Мои родители хотели отвезти тебя на кладбище.       — Знаю, прости. Просто хотел побыть один.       Я стараюсь не зацикливать внимание на том, как больно резанули уши чужие слова. Ведь в этом был весь Роджерс — до ужаса самостоятельный и с полной уверенностью, что он имеет силы справиться со всеми невзгодами сам. Я не могла судить Стива за подобное поведение. В конце концов, сейчас был не самый лучший момент — всё ещё помню, как холодный ветер обдувал мои покрасневшие мокрые щёки, пока чёрное платье развивалось на ветру: на кладбище всегда стояла неприятная погода.       Парни поднимаются по деревянной, чуть скрипучей, лестнице, и я поспеваю следом. Когда их фигуры замирают прямо перед входной дверью, мне приходится встать на одну из ступенек, что чутка прогибается под весом.       Порывистый ветер колышет мои светлые распущенные волосы, и я жмурюсь: ни то от зябкой погоды, ни то от ужасного настроения. Руки сами находят место под грудью, а взгляд цепляется за парней. Их всегда ровные спины чуть сгорблены, а на лицах — как минимум у Роджерса — застыла гримаса боли и отчаяния. Возможно, мысленно Стив находился у могилы матери, которую пока мог только представлять: он так и не решился посетить её похороны сегодня.       — Как всё прошло?       В его голосе слышится плохо скрываемая усталость.       Сколько себя помню, Стивен всегда старался быть на позитиве. Это тоже была его неотъемлемая черта — он не всегда показывал свой оптимизм, но его вера в мир и людей говорили сами за себя. Это не менялось с возрастом: Роджерс был упёртым и вдохновлённым в день нашего знакомства, когда впервые защитил меня от хулиганов в младшей школе — после этого на помощь уже нам двоим пришёл Баки, — и оставался таким по сей день.       Я сглатываю образовавшийся в горле ком, а после облокачиваюсь на перила. Теребить себе душу нет никакого желания, поэтому я отвожу взгляд от близких друзей к стене напротив. В идеале бы и вовсе уйти, однако сделать это я почему-то не решаюсь. В последнее время мы общались не так много, как раньше. Пока парни грезили идеей отдать долг родине, я старалась бороться с нравоучениями любимой матушки, которая так отчаянно желала выдать меня замуж.       — Она теперь рядом с отцом. Это радует.       Краем глаза замечаю, как Стив рыщет по карманам. Барнс, в свою очередь, без труда отодвигает одну из плит, из-под которой достаёт запасные ключи от дома нашего общего товарища. Входная дверь отворяется почти мгновенно, но уходить Стивен не торопится. Стоит, молчит и делает он это не так уж и долго, однако давящая атмосфера заставляет меня буквально поёжиться от ожидания посильнее того, как это было несколько секунд назад.       Баки неожиданно решается продолжить диалог:       — Я хотел кое-что спросить…       — Я знаю, что ты скажешь, Бак.       Роджерс отворачивается к двери, а я решаюсь вернуть на него взгляд. Как никогда мне хочется прижаться к этой хрупкой спине, чтобы поддержать того, кто стал мне практически братом.       Во времена, когда мой отец поднимал руку на нас с мамой, я находила утешение именно в стареньком доме напротив. Джозеф и Сара были близки мне куда больше, чем кто-либо мог подумать.       — В самом деле, Стив… — Баки качает головой и складывает руки в карманы. — Положим диванные подушки на пол как в детстве, Аврора приготовит свою фирменную шарлотку…       Я удосуживаюсь чужому вниманию, когда Джеймс, в подтверждение своих слов, оборачивается на меня. На его лице появляется уставшая улыбка, и я отвечаю тем же. Идея собраться вместе звучит не так уж и плохо.       —… Только на этот раз она не подгорит. Потом вы снова поругаетесь за то, кто почистит мои туфли…       Стивен поворачивается в ту же секунду. В его резком — возможно, даже механическом, — движении нет злобы или агрессии. Только простое человеческое отчаяние, читающееся в каждой клеточке тела.       — Спасибо, Бак. Но я сам справлюсь.       — Конечно, но… Это необязательно.       Баки кладёт правую руку на литое плечо друга и сжимает его так по-доброму, что я поспешно отворачиваюсь. Сама не понимаю, почему глаза щиплет: было ли дело во въевшейся скорби, или я просто так сильно ценила этих парней, что смотреть на их страдания было практически пыткой — я не знала.       — Я с тобой до конца, брат.       Я не вижу того, что происходит. Могу лишь догадываться о том, что Роджерс натянуто улыбается в своей излюбленной манере. До ушей доносится звук скрипящих половиц, а после перед моей фигурой возникает мужская: широкая, в меру подкаченная и на голову выше. Глаза сами находят чужие: серые, как пепел, и горящие подобно огню.       Баки смотрит на меня молча и непринуждённо. От этого парня всегда веяло особым спокойствием. И хоть он и был всего на пару лет старше меня, в нашем дуэте — а может, даже и трио, — я всегда ощущала себя за ним как за каменной стеной. И Бак это знал. Возможно, даже чувствовал.       — Я подожду тебя, — шепчет он, чуть склоняя своё лицо к моему. Его резковатый, но всё же приятный одеколон чувствуется сразу.       Получив в ответ слабый кивок, Баки решается оставить нас со Стивом наедине. Он на секунду переводит на него взгляд, и, когда тот вновь поджимает губы в подобии улыбки, всё же решается уйти.       — Он снова хочет проводить тебя до дома.       Роджерс не спрашивает. Он утверждает, говорит, что думает. Вероятно, даже слегка ёрничает.       — В этом нет ничего такого.       Перед Стивеном я оказываюсь в считанное мгновенье. Руки сами тянутся к воротнику его рубашки и галстуку — и хоть головой понимаю, что буквально через несколько минут вся одежда с парня полетит в стирку, ничего с собой поделать я не могу. Взгляд перфекциониста желает пригладить смятый аксессуар.       — В этом не было бы ничего такого, если бы ты не жила напротив меня, — Стив чуть жмурится, когда я неосознанно затягиваю галстук больше положенного.       — Может, хочет забежать на чай. Матушка звала его к нам в гости не так давно.       — А вот я у тебя почти не бываю.       Единственная причина, по которой я всё ещё не ушла, — Роджерс наконец отвлёкся. И если для того, чтобы он пришёл в себя, необходимо получать от него двусмысленные намёки, я готова потерпеть.       — И чьих же это рук дело?       Я перестаю поправлять Стиву галстук, но руки не убираю. Вместо этого мои ладони в чёрных сетчатых перчатках находят место на его бежевом, на удивление, идеально выглаженном, пиджаке. Мы молчим какое-то время, общаясь только взглядами, и в какой-то момент Роджерс сдаётся: чуть отворачивает голову и даже шумно хмыкает.       Я не могу сдержать улыбку.       — Ладно, Аврора, я понял. Сам постоянно отказываюсь от твоих предложений. Завтра обязательно забегу.       — То-то же.       Мы пересекаемся глазами второй раз, и я понимаю, что скрывать боль за улыбкой вечно у нас не выйдет. Как бы мы ни забавлялись сейчас, пройдёт время, и Стив закроет за собой тяжелую входную дверь, оставаясь со своими мыслями один на один, пока я возьму Баки под руку и вместе мы двинемся в мой дом.       Я выдыхаю и переношу руки с пиджака на тонкую шею Стивена. Смотрю ему ровно в глаза — мы почти одного роста, — и собираюсь с мыслями, прежде чем заговорить. Тихо и немногословно.       — Тебе правда не обязательно справляться с проблемами одному, Стив. Для этого ведь и нужны друзья.       — Я понимаю, Ро… — Он обхватывает мои запястья своими руками, а после медленно опускает их. Я не противлюсь, хотя сверлить друга глазами всё ещё продолжаю. — Но с этой болью я должен справиться в одиночку.       — Где это сказано?       Мы замолкаем, и я осознаю, что упрашивать Роджерса подобным образом может быть не самой лучшей идеей. Мы с Баки пытаемся просто быть рядом, но между помощью и навязчивостью всегда очень тонкая грань.       Грань, которую я чуть не переступила.       — Ладно, — беспорядочно киваю и закусываю губу. — Нет, так нет.       Именно этого Роджерс и ждал. На его лице вновь появляется слабая улыбка, означавшая благодарность. И от этого меня накрывает. Я не знаю, каково это — потерять близких, и на душе тяжело от того, что для человека напротив я не могу ничего сделать. Глаза неприятно щиплет, и Стив, до ужаса понятливый, видит моё состояние сразу.       В глубине души становится стыдно. Из нас двоих плакать сейчас должна явно не я.       — Иди сюда.       Он притягивает меня к себе почти мгновенно, явно без раздумий. На душе становится теплее: осознание, что в моей жизни есть такие люди, как Роджерс, поднимает настроение получше любой идеально выведенной теоремы.       — Баки тоже должен прийти к тебе на чай завтра. Должны же мы проводить тебя перед переездом.       Я сглатываю и киваю, а после, простояв в чужих объятиях безмолвно ещё пару секунд, наконец отодвигаюсь. Мы со Стивом не прощаемся. Лишь киваем друг другу и ободряюще улыбаемся, после чего он заходит в дом, а я спускаюсь по ступенькам, так и не решив оглянуться.       Барнс, смотрящий на мой двор, действительно ждёт меня. И, кажется, чувствует, что я подошла: оборачивается, приглаживает пиджак и подходит ближе, заставляя посмотреть на себя снизу вверх. До моего дома рукой подать — без преувеличения, — но отпускать меня просто так Бак не планирует. Уже по привычке он предлагает мне свой локоть, а я — уже из желания, — любезно соглашаюсь. Мы переходим дорогу неспешно и молча. Барнс смотрит строго вперёд, пока я невольно озираюсь по сторонам: любопытные соседи уже вовсю глазели на то, как красивый и галантный парень помогает мне перейти через лужу.       Никто не верил, что мы с Баки просто дружим. Даже Стив. Даже моя мама.       Даже я сама.       — Зайдёшь завтра вечером? — Спрашиваю я, поднимая на Джеймса взгляд из-под ресниц. Тот отвечает только когда убеждается в том, что я твёрдо стою на каблуках на мягкой траве.       — А нужно?       — Почему нет?       Причиной, почему я разрешала Стиву кидать двусмысленные намёки в мою сторону, было не только желание отвлечь его. В глубине души я понимала, что Роджерс прав.       Я не была влюблена в Баки, но не признать, что он был хорош собой, — не могла. Наверное, поэтому моя мама и поддерживала Стивена каждый раз, когда тот ухмылялся от наших с Баки дружеских объятий: мы оба были не обделены умом и красотой, мы понимали друг друга и в конце концов были просто близки.       Год назад матушка обмолвилась: «Вы были бы хорошей парой». И с того момента не прошло ни дня, как я не думала об этом.       Наверное, я всё же была чуточку влюблена.       Это объясняло многое: почему мне так не нравилось, когда Бак устраивал двойные свидания вместе со Стивом и другими девушками, почему его отказ от совместной прогулки вызывал у меня недовольство и почему в моменты, когда он всё же находил время для меня, я была готова запрыгать от счастья.       — Тоже верно, — Бак невольно ухмыляется и качает головой. — Значит, до завтра?       — Не хочешь зайти сейчас?       Не замечаю, как начинаю переминаться с ноги на ногу. Барнс этого тоже не замечает — всё его внимание сосредоточено на моём чуть покрасневшем лице.       — Я ведь уезжаю скоро, — закусываю нижнюю губу и слегла щурюсь. — Будешь по мне скучать, Бак?       — Буду.       Быстрый честный ответ немного выбивает из колеи. А когда Джеймс и вовсе подходит почти впритык, меня прошибает током.       — Не ищи себе никого в Кембридже, ладно? Говорят, там нет хороших парней.       — Я еду учиться, Бак.       Говорю одно, а думаю совершенно о другом. Плохое настроение улетучилось — или осталось в доме через дорогу, — и я наконец чувствую прилив сил за день. Чувствую заинтересованность в чужих устах, которая звучала так редко, что я всегда старалась запомнить каждый, даже самый неловкий, момент её проявления.       — Но, если повезёт, обязательно найду себе там какую-то подругу, с которой мы сходим на двойное свидание.       Бак ухмыляется.       Мы оба знаем, что я не буду вести себя подобным образом. Это больше по части самого Барнса. Однако сейчас, стоя напротив него и говоря такие слова, я вдруг вижу промелькнувшую, но совсем не понятную мне эмоцию в его глазах. Злится ли он за то, что я имею полное право найти себе кого-то? А, быть может, стыдится собственных поступков? Если да, то почему? А если нет, то почему реагирует так? Сотни вопросов и не единого ответа: все они таятся там, за этими неприступными серыми глазницами.       Иногда мне казалось, что сам Бак не может понять о чём он думает.       — Я не могу зайти к тебе сейчас, Ро. Отцу нужна помощь.       Я киваю, стараясь скрыть вновь навеянную тоску. В конце концов, у Джеймса есть полное право отказывать мне.       — Конечно. Я понимаю.       — Но я проведаю тебя завтра. Обещаю.       У меня не возникает сомнений в том, что он говорит. Баки всегда держит своё слово.       За своими мыслями я не замечаю, как его правая рука тянется к моему лицу. Дыхание перехватывает в ту же самую секунду, когда боковым зрением я замечаю руку в непозволительной близости от своей щеки. И то, что Барнс смотрит прямо в глаза — только ухудшает положение. Чем он только думает? Что собирается сделать? Неужели желает…       — У тебя тушь от слёз осыпалась.       Вот оно что.       Он убирает руку от лица также быстро, как и поднёс её. Его движения настолько воздушные и нежные, что я даже не чувствую, как Баки коснулся меня. Это невольно расстраивает.       На его большем пальце действительно виднеются маленькие крупицы туши, которые он растирают на ветру.       Уходит Бак молча. Ему всегда было достаточно положить руку на плечо или хотя бы просто улыбнуться. Для него это было нормой, а для меня — вечно незаполненным сосудом.       Чёртов Бранс, которому я смотрю вслед до того самого момента, пока он не скрывается за поворотом.