Фаза 1. Сводка.

      — Ты снова подсматривала за нами.       Я не спрашиваю, я утверждаю. Даже с той же интонацией, с которой не так давно ко мне обращался Стив в таком же роде: не с наездом, а просто с констатацией факта.       И мама не говорит ничего против. Лишь приглаживает своё бежевое платье в цветочек, поправляет тюль и прокашливается. У меня от этой неловкой для неё сцены невольно поднимается настроение. Смотрю, как мама проходит на кухню, и замираю: в доме не пахнет алкоголем.       — Отец не…?       — Ушёл.       Теперь понятно, почему мама красиво одета, а из кухни доносится знакомый приятный аромат свежей выпечки.       Она не видит, но в ответ я киваю, не смея что-либо сказать. Молча присаживаюсь на пуфик возле двери, снимаю туфли, а после, когда холодок проскальзывает по чуть натёртой ступне, поджимаю губы и жмурюсь от приятного ощущения свободы. Целый день на каблуках никому не пойдёт на пользу.       — Баки решил не заходить не чай? — доносится с кухни.       Я отвечаю только когда вхожу в маленькую светлую комнатушку и прохожу к раковине, чтобы помыть руки:       — У него дела. Не смог их отложить.       — Жаль.       Взгляд пробегается по маме, что достаёт кружки. Эта сорокалетняя женщина с белыми крашенными волосами как у меня и в очаровательном платье, которое она надевала исключительно, когда дома не было отца, даже сейчас казалась мне несчастной. И, почувствовав это, я с тяжелым выдохом за пару секунд оказываюсь за её спиной. Мокрыми руками обвиваю родной живот, а щекой прижимаюсь к спине. Холодная застёжка впивается в лицо, наверняка оставляя крошечный след.       — Ты грустишь?       Вопрос звучит непозволительно по возрасту невинно и легко. Я — почти взрослая девушка, а моей маме идёт что ни есть уже пятый десяток. Однако всё это сразу же меркнет на фоне ужасных дней и желания выговориться друг другу. В конце концов, кроме меня близких у мамы не осталось.       — Это из-за мисс Роджерс? — замолкаю на доли секунды. — Или папа снова что-то сделал?       Мама накрывает мои руки своими. Чуть морщинистыми, но всё такими же нежными — прямо как в воспоминаниях из моего детства.       — Твой отец желает испортить мне настроение так часто, что мне уже нет смысла зацикливаться на этом.       Я бесшумно хмыкаю. Это правда.       — А Сару просто жаль. По-человечески. Она не заслужила такой судьбы.       — Тогда что именно не так?       Почувствовав, как мама желает обернуться, я тут же отлипаю от неё. Смотрю сначала ей в затылок, а после в глаза — такого же цвета, как у Барнса. Наверное, поэтому они мне и нравились.       Мама, оглядев меня, почти сразу начинает улыбаться. Её правая рука касается моей щеки — так же нежно, как только что касался Баки. Я нахожу это интересным совпадением и оттого начинаю улыбаться в ответ. А мама тем временем всё смотрит-смотрит-смотрит. Её чуть мутный взгляд пробегается по моему лицу, словно в попытках запомнить. Словно до этого она не видела меня каждый день на протяжении почти восемнадцати лет.       Когда её левая рука так же накрывает и мою вторую щёку, мы обе перестаём улыбаться.       — Буду скучать по тебе.       — Мам… — едва заметно хмурюсь. — Я же буду приезжать. И вы. Мы будем созваниваться, слать письма друг другу.       Моя челюсть чуть сжимается, а глаза опускаются в пол, когда я медленно и тихо продолжаю:       — В конце концов, это мой шанс выбиться в люди. Ты ведь и сама когда-то хотела поступить в Кембридж.       Мама улыбается одной стороной губ. Грустно и вяло.       — Вот поэтому я и не отговариваю тебя. Просто говорю, что буду скучать.       — Я тоже. Безумно.       Эта чудесная женщина крепко прижимает меня к себе, а я понимаю, что таких слов как «чудесная» просто недостаточно, чтобы описать всю её ценность. Мама отдала свою молодость, чтобы вырастить меня, и я просто не могла её подвести.       Баки и Стив желали отдать долг родине, уйдя в армию, а я хотела отдать долг матери, отучившись и сделав себе имя, как когда-то этого же желала она сама.       — Ты-то хоть чай попьёшь?       — Конечно. Только переоденусь.       Поднимаясь по скрипучей лестнице в свою комнату, я ощущаю безумную сонливость: день выдался ужасно эмоциональным.       В комнате прохладно. Уйдя утром, я забыла закрыть форточку, а мама, даже если и чувствовала низкую температуру, зайти ко мне даже не подумала. Она всегда боялась ненароком опрокинуть доску с записями или случайно перепутать научные выписки из журналов, которые я в своё время сортировала с особым усердием.       Даже пьяный отец всегда обходил мою спальню стороной.       Форточка оказывается прикрыта почти сразу же после того, как я плотно закрываю за собой дверь. Свет не включаю: ярких закатистых лучей вполне хватает, чтобы осветить тонкий слой пыли на столе и мою бледную кожу.       Я снимаю и откидываю перчатки на идеально заправленную кровать, а после завожу руки назад и лёгким движением расстёгиваю платье. То сразу же падает к моим ногам, и я чувствую, как всё ещё гулящий сквозняк проходится по пухлым бёдрам, впалому животу и не особо большой груди.       Руки опускаются сами по себе, и я усаживаюсь на кровать. Прямо на перчатки, что от трения чуть колят ягодицы.       В комнате тихо.       Возможно, даже очень, но я привыкла к такому. В такие моменты полного умиротворения и думалось легче, и графики считались куда лучше. Беглый взгляд цепляется за одну из формул на зелёной доске, что стояла по правую сторону от спального места. Новые теоремы, которые я так сильно пыталась вывести, всё не складывались друг с другом. Быть может, дело было в попытках ввести ещё не открытые химические элементы, а может, я просто допустила ошибку в самом начале.       Мне оставалось надеяться, что после моего поступления в Кембридж я не только дорешаю это несчастное уравнение, которое сама и придумала, но и создам что-то стоящее, став востребованным учёным. Ведь, если бы я не была на это способна, меня бы никуда и не приняли.       Ведь так?

***

      Вечером следующего дня, когда отец ушёл к своим друзьям — видимо, он попросту забыл о переезде родной дочери в другую страну, — а мама со всех ног спешила с работы домой, к нам заглянули мои любимые товарищи. Пришли они одновременно: Стив выглядел куда свежее, чем вчера, а Бак, стоящий в своём любимом сером пиджаке, как всегда смотрел на меня с понятной только ему эмоцией.       Я унеслась на кухню, чтобы приготовить чай и достать выпечку, пока парни неспешно разувались у входа. За стол они сели тоже вместе и как всегда рядом.       — Рада, что вы пришли, — произношу я, присаживаясь напротив Барнса. Стив тянется за запеканкой, пока Джеймс смакует чай и произносит:       — Мы не могли не прийти. Кто знает, когда теперь увидимся.       — Ну… Я буду приезжать в декабре и апреле. И мы всегда можем обмениваться почтой.       Роджерс кивает, пока Бак решает поёрничать:       — Никогда не любил писать письма.       В ответ на это мы со Стивом только ухмыляемся.       Следующие пару минут мы болтаем буквально ни о чём. Я вижу по нервным телодвижениям парней, что они желают что-то сказать, да только не решаются. Даже всегда уверенный в себе Бак лишь поджимает губы и сжимает в руках чашку. К шарлотке по центру стола всё ещё никто не притронулся.       Я готовлюсь спросить, всё ли в порядке, но с мысли сбивает шум из гостиной и хлопот дверью.       Мама вернулась.       Пока она разувается и прихорашивается, в кухне царит тишина, изредка разбавляемая жеваньем и хлюпаньем чая. В стенах этого дома подобная уютная и ненавязчивая атмосфера стояла очень редко: хотя бы потому, что парни, которые ещё в далеком детстве узнали о том, что мой отец пьёт, напрочь разорвали ту тонкую ниточку уважения к нему, которая раньше их связывала. Куда больше Роджерсу и Барнсу нравилось, когда я была у них в гостях, а не наоборот.       Мама входит в кухню со своей любимой коричневой сумкой на плече, тут же застывая в дверях. А спустя пару секунд осознания на её лице появляется такая тёплая улыбка, что, кажется, она может растопить любой в мире лёд.       — Добрый вечер, — произносит она, подходя к столу. Парни отвечают ей кивками.       Мамина рука касается твёрдых плеч по очереди — почти что по-матерински, — а после останавливается на моём: хрупком и скрытом белой рубашкой.       — Чудесно выглядите, миссис Джонс, — Баки начинает осаживать маму комплиментами сразу. Уже по привычке.       — Ты мне льстишь, — улыбается она, чуть склоняя голову вбок.       Какое-то время мы просто пьём чай, и на этот раз уже вчетвером. Напиток уже давным-давно остыл, однако это явно никого не волнует: Стивен любезно просит ещё добавки, мама с особой доброжелательностью рассказывает о своих рабочих буднях, а мы с Барнсом изредка кидаем взгляды друг на друга. Мне нечего ему сказать, а вот Бак явно сам не свой — то сахар с солью перепутает, то случайно рукой моих пальцев коснётся. От последнего невольно идут мурашки.       — Совсем забыла… — мама сглатывает особенно большой кусок пирога, запивает его чаем и только затем поворачивает голову в мою сторону. — Купила тебе краску, как ты и просила.       — Аврора затеяла ремонт перед переездом? — хмыкает Барнс. Я едва закатываю глаза и тут же поясняю:       — Краску для волос, — на мои слова даже Стив отрывается от тарелки. Я хмурюсь, не понимая, почему смена моего имиджа вызвала у близких такую реакцию. — Решила вернуть свой цвет. Снова буду шатенкой.       Я жму плечами и сжимаю мамину руку, покоящуюся на столе, в знак благодарности за проявленное внимание. Уже и не помню, когда попросила её помочь мне. А она не только запомнила, но и выполнила обещанное. Мы смотрим друг другу в глаза и улыбаемся.       — Буду скучать по твоему блонду.       Барнс всё не уймётся.       Я смотрю на маму, но боковым зрением вижу этот изучающий и в тоже время скользящий взгляд. Для пущей неловкости мне нужно было только покраснеть.       Что ответить я не знаю. Наконец поворачиваюсь к Баки, а, когда тот улыбается во все тридцать два, только закусываю щёку изнутри.       — Сколько точно тебя не будет? — Стив разбавляет молчание своим важным вопросом. Уж не знаю, заметил ли он наши с Джеймсом переглядки, но я всё равно благодарна.       — Обучение длится пять лет, — от мыслей об учёбе моё настроение одновременно портится и улучшается. Даже не знаю, как это может быть возможно. — Но я говорила, что буду приезжать. Обязательно. И вы ко мне.       — Конечно, — тихо шепчет мама, уже сама накрывая мою руку подобно тому, как это делала я.       — Главное не связывайся ни с кем, — наставляет Роджерс. Мы все переводим на него внимание, и он от подобного смущается: утыкается в тарелку и говорит уже в неё. — Лучше найди себе подруг, которые знают город. Нужно оберегать и защищать тех, кто не может сделать этого сам. Если они это понимают, значит, они хорошие люди.       Я улыбаюсь одной стороной губ. Мне хочется напомнить Стиву, что сам он каждый раз лезет на рожон, даже если не может кого-то защитить. Однако эти мысли быстро отходят, уступая место простой человеческой благодарности и уважению: несмотря на то, что после желания помочь другим Стивену был вынужден помогать Барнс, Роджерс всё равно продолжал быть героем. Для других, для меня и для себя.       Вместе с тем я чувствую напряжение и страх: как свой, так и за меня. И он вполне себе имеет место быть. Я еду в другую страну, в которой проведу чуть больше одной трети уже прожитой мной жизни. Из близких там будет только гора учебников.       — К каждому студенту приставят своего куратора, — жму плечами и поджимаю губы. — За мной будет смотреть очень хороший профессор. Мистер Голден гений… Я читала его диссертации. И для меня честь работать с ним.       В ответ все трое улыбаются, и я не могу не ответить тем же. Несмотря на нависшую тревогу, что взялась словно из ниоткуда, мне хотелось верить в то, что всё будет хорошо.

Patrick Watson — Je te laisserai des mots

      Постепенно лёгкие разговоры сменяются более тёплыми. Парни не хотят уходить просто так. Я по их глазам вижу: они желают, чтобы этот вечер не заканчивался. И я понимаю это, потому что сама желаю того же. Облокачиваюсь на руки и с улыбкой смотрю на чужие лица, включая мамино, совершенно не осознавая, что уже скоро буду в Англии. Это не укладывается в голове. Всё это не может быть правдой.       Тоска не уходит, но даёт место трезвым мыслям о будущем. Я отучусь, стану специалистом и буду творить то, что другим не под силу. У меня будет светлое будущее, о котором в глубоком детстве, смотря на то, как папа бьёт маму, я и мечтать не могла. Но всё взаправду: билет на столе, а порт отправления нужного корабля уже известен.       А я ведь даже сумку ещё не собрала.       Уже ближе к полуночи, когда глаза начинают слипаться, мама решает уйти к себе. Нам с ней рано вставать, и мне бы по-хорошему тоже пойти в кровать, но сделать это я попросту не могу. Не хочу. Знаю, что всё равно не усну от волнения — так лучше проведу оставшиеся часы с полусонным Стивом и гогочущим Баки. Мама целует меня в лоб и уходит, оставляя нас с парнями в прежнем составе.       Первым сдаётся Роджерс. В какой-то момент он перестаёт отвечать даже кивками, а после проваливается в сон прямо на столе.       Я накрываю его пледом, пока Барнс с особой аккуратностью поднимает голову друга и подкладывает под неё подушку с дивана.       В маленькой кухонке, в которой из света только приглушённый от лампы, мы с Баки остаёмся вдвоём. Смотрим в глаза друг друга, стоя буквально в паре метров напротив, и даже не улыбаемся. Наслаждаемся тишиной: я, приобняв себя за плечи, а Барнс, засунув руки в карманы не дорогих брюк.       — Ты хоть вещи собрала? — тихо спрашивает он.       Я ухмыляюсь и качаю головой в отрицании.       И, когда Джеймс зачем-то протягивает мне ладонь, я принимаю её без раздумий. Прежде чем двинуться по лестнице, мы всё так же смотрим друг другу в глаза, а я отмечаю, насколько парень красив при ночном свете.       Мне хочется, чтобы он думал обо мне так же.       Баки ведёт меня вверх по лестнице, словно это его дом, а не мой, а после закрывает за мной дверь в спальню. В ней темно, как обычно прохладно, и до боли уютно. Я буду скучать по этим стенам, углы которых я разрисовала ещё будучи ребёнком. Я беру в руки свои записи ещё со школы, рассматриваю их, а затем кладу обратно на тумбу.       Когда руки Барнса, стоящего позади, неожиданно обхватывают мой живот, я всё же невольно замираю, пока сердце уходит в пятки. Это так на него не похоже — неприсущая ко мне нежность, о которой я могла лишь мечтать, вдруг становится явью и самым лучшим воспоминанием.       Я даю себе обещание оберегать его как зеницу ока.       Он прижимает меня к своей спине, и я чувствую, как мужской аромат борется с моим. Кончик носа проходится по моему затылку, отчего по телу вновь бегут мурашки. А, когда парень и вовсе решается заговорить, я сглатываю образовавшийся в горле ком.       Как же сильно я буду скучать.       — Я не люблю писать письма, но тебе готов делать это каждый день.       Друзья так себя не ведут. Мы оба понимаем это, и мне так сильно хочется всё обсудить. Однако я так и не решаюсь испортить столь тёплый момент своими неловкими предположениями.       — И по блонду твоему скучать буду. Он тебе уже как родной. Когда ты в первый раз покрасилась… В тринадцать?       Я оборачиваюсь в мужских руках сразу. Наши лица в непристойной близости друг к другу, и меня это радует. Как всегда.       — А по мне? По мне будешь скучать?       — Тебе стоит прекращать задавать такие глупые вопросы. Ты ведь будущий учёный.       Глаза начинает неожиданно щипать вразрез улыбке на лице.       Голос сам сходит на шёпот:       — Мы ведь видимся не в последний раз, Бак? Скажи, что будешь приезжать ко мне. А если нет, будешь писать. Пожалуйста.       — Буду, — он улыбается и начинает поглаживать мою макушку правой рукой, подобному тому, как это обычно делала мама.       Картинки перед глазами размываются, и потому я в ту же секунду тянусь к Баки за объятиями. Мне всё равно, что обычно мы это друг другу не позволяем. Всё равно, что друзья себя действительно так не ведут, и Барнс, знающий это явно получше меня, почему-то всё равно позволяет уткнуться в свой пиджак.       Сдерживать рыдания тяжело. Я стараюсь не выдать своей тоски, но этот парень напротив будто знает меня получше собственных родителей. Баки не отталкивает. Он прижимает моё тело ближе, одной рукой поглаживая чуть дрожащую спину, а второй проходясь по волосам. Слишком чувственно, чтобы быть правдой.       Когда Баки уходит — явно того не желая, — я падаю на кровать и, глядя в потолок, начинаю бесшумно плакать.       Засыпая в своей постели, я представляю, как он уже спит в своей. Где-то там, на другой улице, вдали от меня.       Представляю и желаю хотя бы поправить ему одеяло, чтобы показать, насколько он мне дорог.       Поправить ему одеяло или его душу, если та будет не в порядке.