Фаза 1. Неотправленные письма для потерянной личности.

      Лес ночью — странное место. Когда не стреляют, он даже кажется относительно мирным. Светлячки мерцают между деревьев, будто маленькие фонарики, и где-то вдалеке ухает сова. Если закрыть глаза, можно представить, что ты в центральном парке в Бруклине. Будто, мне снова пятнадцать и мы с семьей выбрались сюда на выходных. Или, будто мы с Роджерсом, будучи ещё детьми, помогаем Авроре раскачаться — до земли она никогда не доставала. И я знаю, что прикрыв глаза, на душе снова станет хорошо. Именно поэтому я и стараюсь лишний раз не моргать. Потому что знаю — открою глаза, а вокруг всё та же грязь, те же сухие деревья и тот же запах пороха. Ничего, что хоть на секунду по-настоящему напомнило бы мне дом.       Я стою на опушке, прислонившись плечом к сосне, и смотрю вокруг. Сквозь ветки пробивается лунный свет, а взгляд неосознанно цепляется за маленькие сугробы снега, который ещё не успел растаять из-за того, что почти всё время был скрыт в тени. В форме жарко — апрель в этом году выдался душным. Я расстёгиваю верхнюю пуговицу, но легче не становится. Всё тело ноет после сегодняшних нормативов, и единственное, чего хочется — это упасть в палатке и проспать до утра.       Сзади раздаются шаги — осторожные, почти неслышные, но я уже научился различать их за те полгода, что нахожусь на фронте. Оборачиваюсь и вижу Мёрфи, что встаёт по левую сторону, достаёт из кармана помятую пачку сигарет — вероятно, урвал ещё в Лондоне, — и прикуривает от зажигалки с щелчком. Вспышка на секунду освещает его веснушчатое лицо с развивающимися рыжими прядями, что начали отрастать в этом почти что безлюдном месте.       — Будешь? — протягивает мне пачку.       — Нет, — качаю головой. — Не курю.       Сигареты здесь на вес золота, но даже так у меня нет никакого желания портить себе лёгкие. Мёрфи хмыкает, прячет пачку и затягивается. Табачный дым смешивается с сырым лесным воздухом, пахнет гарью и чем-то горьким.       — Я тоже раньше не курил.       Какое-то время мы молчим. Я смотрю на лес, а он — в никуда.       — Устал я уже, — продолжает Мёрфи, выпуская дым в тёмное небо. — Думал, легче будет.       Я поворачиваю голову и смотрю на него. За те полгода, что мы знакомы, я видел его разным — весёлым, злым, испуганным и даже пьяным. Но сейчас в нём что-то другое. Усталость, наверное.       — На службе? — переспрашиваю я. — Легко?       Мёрфи усмехается.       — Нет. — Он отмахивается, обводя лес и окопы взглядом. — Плевать на это. Я по сестре младшей скучаю. Даже письмами с ней никак не могу обменяться, не то, чтобы увидеться.       В тусклом свете Луны лицо Мёрфи кажется старше своих двадцати пяти. Я замолкаю, так и не отводя от него глаз.       Я сжимаю кулаки в карманах шинели. Здесь, в лесу, как бы не хотелось, но почты не было. Вообще никакой связи. Из-за того, что мы служили в этом глухом месте я не мог получать письма. И отправлять тоже. Те, что я написал, уже давно лежали в рюкзаке под шевронами, сложенные вчетверо, с аккуратными адресами. Шестнадцать писем на три разных адреса, ждущие, когда их наконец отправят.       Я не знаю, что происходит там, за тысячи миль отсюда, и это злит. Я не знаю, жива ли моя семья — мать, отец и сёстры, которые остались в Бруклине. Не знаю, как они справляются без меня, хватает ли денег и пришли ли от меня вести ещё когда я был в городе. Перед тем, как нас стали отправлять в походы, я написал матушке письмо, в котором сообщил в какой полк меня подразделили. Но ответа я так и не дождался. Может, потому что я с другими военными покинул город и отныне менял своё местоположение чуть ли не каждый день. А может, то письмо и вовсе не дошло, затерявшись по дороге.       Я не знаю, получилось ли у Стива добиться призыва. Мы увиделись с ним за сутки до того, как у меня было запланировано отправление в Англию. До сих пор в мелких деталях помню тот вечер: жалкие попытки отвлечься и первое за пять лет двойное свидание, которое не получило никакого продолжения. К счастью.       Мне оставалось только надеяться, что в конце концов Роджерс добьётся своего, и мы встретимся. Не на поле боя, так хотя бы в казарме.       Я не знаю, жива ли Аврора. Виделась ли она со Стивом? Сильно ли расстроилась, узнав, что меня отправили на фронт? И расстроилась ли вообще?       Я качаю головой, сжимая челюсть.       — У тебя была девушка? — неожиданно даже для себя спрашиваю я, вновь поворачивая голову к товарищу. Тот выкидывает окурок на землю, втаптывает его и тоже складывает руки в карманы. Мёрфи думает какое-то время, прежде чем ответить:       — Постоянной не было. Была одна, которая мне нравилась. но я уже про неё забыл. Да и она про меня наверняка тоже.       Я невольно хмурюсь, потому что в голове запускается целый мозговой процесс.       Аврора всегда была у меня под боком. В глубине души я знал, что несмотря ни на что, она будет рядом. Поэтому и позволял себе много лишнего. Коснуться её лишний раз? Без проблем, она забавно смущалась. Пойти на двойное свидание с Роджерсом и какими-то девчонками с параллели? Ничем, кроме разового секса это обычно не заканчивалось, а вот позволить подобное с Джонс было бы просто преступлением — она ведь не создана для разовых интрижек.       Я привык к ней так сильно, что попросту не замечал. Даже подколы Стивена в какой-то момент стали ощущаться как данность.       Только когда она уехала в Кембридж, я понял, что что-то не так. Мне больше не хотелось видеться с девчонками ради одного раза, потому что касаясь своей грудью их, я невольно вдыхал аромат женских духов и хотел ощутить другой. Как ночью перед отъездом Авроры в Англию, когда я прижался к её спине и ощутил небывалое ранее спокойствие. Которого мне не хватало по сей день.       Словно отсутствие писем от Джонс ощущалось в разы острее, чем отсутствие вестей от сестёр. Первое время это удивляло, но после я свыкся. Свыкся и соскучился настолько, что задумался о подработках, чтобы уплыть в Англию на недельку-другую, и наконец увидеться с той, которой признался в чувствах в последнем перед фронтом письме.       И это тоже удивило — раньше я никому не признавался, — поэтому слова о любви я зачеркнул, да так сильно, что чуть не порвал бумагу.       В конце концов, я не должен был обременять Аврору своими нахлынувшими чувствами: неизвестно, вернусь ли я со службы живым. А зная её, она бы ждала меня до последнего, упуская шанс построить семью с другим.       Чего я не особо хотел и не хочу до сих пор.       — А у тебя?       — М? — Я чуть качаю, отвеивая мысли.       — У тебя девушка была? — Мёрфи пододвигается ближе, и я чувствую запах его портянок, которые он не успел сменить.       Перед ответом я почти не задумываюсь.       — Была.       Мёрфи присвистывает.       — Не завидую.       — Да, я себе тоже.       — Да всё будет нормально. Закончится война, вернёшься. Не дождётся? Чёрт с ней. А если всё ещё будет ждать, там и жениться можно. — Товарищ обводит нёбо языком. — Мне вот тут девчонки вообще не хватает. Зато как потом хорошо будет.       От сказанных Мёрфи слов невольно сводит живот. Речь не про секс — в таких условиях я о нём почти не думал, — речь о будущем. О том, что ждёт меня с Авророй, когда я вернусь. Сможем ли мы дальше строить из себя друзей или кто-то сорвётся?       По ощущениям, это явно буду я.       Я достаю руку из кармана и тру лицо от усталости. Теперь жалею, что не попробовал закурить.       — Плохо, что письма отправлять не получается.       — Может, это и хорошо. Живём с надеждой, что всё в порядке. Она и держит в узде.       Это правда. Но мне просто по-человечески страшно от мысли, что пока я здесь, в этом лесу, привязан к прошлому, мои близкие строят своё будущее без меня. Родители явно устроились на вторую работу, чтобы прокармливать сестёр — раньше в этом им помогал я. Стив, возможно, наконец нашёл себе кого-то — несмотря на внешние данные, он всегда был хорошим парнем, поэтому кто-то, да должен был обратить на него внимание. Также как и на Аврору — она, умная и красивая до безумия, приехала из самого Кембриджа со стопкой новых знаний и безмерным количеством авторитета и уважения. Любой, узнав это, захотел бы за ней поухаживать.       А она вполне себе имела право эти самые ухаживания принять. И от этой мысли в груди разрастается что-то тёмное и липкое. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и выдыхаю.       — Эй, — Мёрфи толкает меня локтем. — Ты как? Нормально?       Я поднимаю на него глаза. Наверное, на моём лице — слишком много всего, потому что он отводит взгляд.       — Да, — отвечаю я, хотя это ложь. — Нормально.

***

      Гримёрка пахнет пылью, старой краской и чем-то сладким — карамелью, вроде как. Я сижу на шатком стуле и смотрю на своё отражение в зеркале с треснутым краем. Костюм сидит идеально — синий, белый и красный отлично гармонируют друг с другом, а звезда на груди дополняет образ: не то, чтобы я всегда следил за модой, но привлекательность костюма сразу бросалась в глаза.       Шесть месяцев. Уже шесть месяцев я разъезжаю по стране, продаю облигации войны, улыбаюсь на камеры и делаю вид, что я — это именно то, что нужно Америке. Капитан Америка: герой, патриот и символ доблести и отваги.       В дверь стучат.       — Войдите, — говорю я на автомате, не оборачиваясь.       Дверь открывается, и я слышу шаги — лёгкие и быстрые. Смотрю через зеркало на вошедшего — это девушка. Одна из тех, кто помогает с организацией выступлений и разъезжает вместе со мной и командой. Кажется, её зовут Джули. Или Дженни.       — Мистер Роджерс, через десять минут выход. — Она останавливается на пороге, и я чувствую её оценивающий взгляд. — Вам нужно… Ну, подготовиться.       — Я готов, — отвечаю я чётко. — Спасибо.       Она не уходит. Я вижу, как она переминается с ноги на ногу, и в какой-то момент решаю повернуться.       Джули — или Дженни — стоит у двери, теребя край своей блузки. Ей на вид лет двадцать, а может и меньше. Чёрные волосы, нос с горбинкой, глаза голубые, большие и немного испуганные.       — Вы в порядке, мисс… — Я замолкаю, давая ей шанс представиться.       — Дженни, — говорит она и краснеет. — Дженни Уинтерс. Я помогаю мистеру Дэйви с реквизитом. И, простите, что спрашиваю, но… — Она мнётся. — Вы всегда такой серьёзный? На сцене вы улыбаетесь, а за кулисами…       — А за кулисами я такой, какой есть, — говорю я, и эта фраза звучит жёстче, чем я хотел.       Дженни сглатывает, но не уходит.       — Извините, — говорит она тихо. — Просто мой брат на войне, и он всегда пишет, что выступление с вами поднимает его боевой дух. Он говорит, что вы — причина, по которой он не сдаётся. — Она замолкает, и я вижу, как её глаза становятся влажными. — Я просто хотела сказать спасибо.       Я не знаю, что ответить. Потому что я не герой. Мои слова — не мои, их пишут сценаристы, а мои улыбки — фальшивые, подобно тем, которыми политики успокаивают граждан.       А её брат пишет ей, что я — надежда Америки.       — Передайте ему… — говорю я медленно, подбирая слова, — что я тоже не сдаюсь. И что он нужен своей стране. Не как солдат, а как человек. Каждый из них на счету.       Дженни кивает, вытирает глаза с чуть потёкшей тушью и улыбается — искренне и тепло.       — Спасибо, мистер Роджерс. — Она кивает и исчезает за дверью.       Я остаюсь один.

Kim Sung Hwan — Sorrow

      Вновь оборачиваюсь к зеркалу и оглядываю себя. Неужели я действительно мог произвести на кого-то впечатление? Неужто действительно мог вдохнуть в души обычных солдат веру и желание бороться? Я качаю головой. Уже не думаю о том, что всё это — не правда. Думаю только о том, что пока парни отдают свои жизни, я пляшу на побегушках в костюме.       Позорище.       Я надеваю маску и беру со стола щит.       Если брат Дженни — или Джули, я снова забыл — так сильно восхищается мной, значит, он был наслышан обо мне, причём не раз. А знал ли обо мне Баки? Я прикрываю глаза и сжимаю челюсть. Надеюсь, что не знал.       Я должен был сказать ему. Должен был отправить письмо с новостью о смерти Авроры ещё в день похорон, и я сделал это, но только уже через неделю мне вернули его обратно. «Адрес недействителен. Парней, вроде как, по лесам отправили, территорию отслеживать. Как вернуться в Лондон, сможете отправить письмо ещё раз. Пока нет смысла тратить деньги» — сухо произнёс почтальон, даже не подозревая о том, какая ноша была написана на бумаге, что он держал.       Как сейчас помню, как остался стоять по центру кабинета, куда меня пригласили, с самым тяжёлым письмом наперевес. Я остался с этой ношей один. С мыслью, что прямо сейчас Баки мог сторожить пост даже не думая о том, что Ро давно покоится в сырой земле.       Я ждал. Ждал, пока меня отправят на выступление в Англию, чтобы хотя бы пересечься с лучшим другом. Ждал, пока мне позвонят из комиссариата и сообщат, что Баки выдали небольшой отпуск. Ждал чего угодно, но время шло, и недели сменялись месяцами.       Я впервые встречал Рождество и Новый год в полном одиночестве. Сидел за прямоугольным столом и думал о том, что нужно было хотя бы попытать удачу и пригласить на совместное празднование Пегги. Тогда я не просидел за столом долго: уже сразу после курантов решил сходить в дом напротив. Свет здесь практически перестал включаться, а не стриженный газон был скрыт сугробами. Миссис Джонс так и не открыла мне: ни той ночью, ни следующим днём. А ещё через пару суток я встретился с соседями, которых очень давно не видел. Супружеская пара, что была удивлена моему внешнему виду, запомнив меня хилым и щуплым парнем, поверили на слово, когда я сказал, что последние несколько месяцев просто не вылезал из зала и питался какими-то фитнес-поставками из Мексики.       Они же и сообщили, что миссис Джонс отныне живёт в четырёх белых стенах и принимает таблетки по расписанию.       В горле встаёт ком, и я встряхиваю головой.       За стеной слышны голоса — сценаристы, техники, Дэйви, который ругается на кого-то за опоздание. Дженни — да, точно, Дженни, — наверное, уже успокоилась и помогает собирать реквизит.       Дверь снова открывается, и входит Дэйви — высокий, худой, с вечно встревоженным лицом.       — Стив, — говорит он, переходя на «ты»: как всегда, когда мы не на сцене. — Ты готов?       — Всегда готов, — рефлекторно отвечаю я.       Дэйви смотрит на меня, явно подмечая чуть встревоженный вид, и оттого вздыхает:       — Знаешь, — говорит он, садясь на край стола, — я работаю в шоу-бизнесе двадцать лет. Видел сотни звёзд. Все они либо слишком самоуверенные, либо слишком нервные. А ты… Ты просто слишком грустный, Стив. И я не знаю, чем тебе помочь. Мне от этого не по себе.       Я поднимаю на него глаза. Дэйви работает с большими звёздами не первый год, и мне был приятен тот факт, что в нём ещё осталась человечность, которой в последнее время так часто не хватало другим.       — Ничем. Просто дайте мне выйти на сцену.       Дэйви качает головой, но встаёт, поправляя галстук.       — Ладно. Но если хочешь поговорить — я всегда в твоём распоряжении.       Он уходит, закрывая дверь, а я поправляю костюм и снова оборачиваюсь к зеркалу.       Капитан Америка улыбается, а Стивен Роджерс — нет.

***

      После яркого и красочного выступления — как всегда — и наполненный чувством ностальгии я решаюсь пойти к Старку. Лаборатория Говарда пахнет озоном и металлом. Меня пропускают без проблем, и вскоре я оказываюсь на пороге его личного кабинета. Щит за спиной, руки перед собой, и я уже смотрю на то, как он колдует над каким-то устройством, которое искрит и дымится одновременно.       — Стив! — Он поднимает голову, и на его лице появляется широкая улыбка. — Ну, надо же, наш национальный герой собственной персоной. Ты что, заблудился по пути на очередное выступление?       — Очень смешно, — говорю я, проходя внутрь и прикрывая за собой железную дверь. — Решил проведать тебя. Давно не виделись.       Говард откладывает инструмент и вытирает ладони о тряпку, которая когда-то была белой, после чего мы пожимаем друг другу руки.       — Был занят. — Он кивает на устройство. — Пытаюсь сделать рацию, которая будет работать в любых условиях. Даже под водой. Но пока что она работает только когда я на неё ругаюсь.       Я усмехаюсь. Впервые за долгое время действительно усмехаюсь.       Старк подходит к небольшому столику в углу, где стоит потёртая, но всё ещё рабочая кофеварка.       — Будешь?       — Буду, — киваю я.       Говард разливает кофе в две кружки и протягивает мне одну из них. Немного горьковато, но в целом терпимо.       — Как твои дела, Стив? — спрашивает он, облокачиваясь на стол. — Не считая того, что ты теперь лицо американской пропаганды.       — Терпимо, — отвечаю я. — Дэйви говорит, что я должен больше улыбаться. Говорит, что я пугаю зрителей своей серьёзностью.       — Дэйви — идиот, — хмыкает Говард. — Мне доводилось с ним пересекаться как-то. Любит же он потрепать языком.       Я не отвечаю. Потому что он прав.       Какое-то время мы молчим. В лаборатории тихо — только гудит оборудование и где-то капает вода. Слышно, как за дверью кто-то ходит. Говард, допив кофе за несколько глотков, ставит грязную кружку прямо рядом с какими-то чертежами и оживляется.       — А, кстати. У меня тут есть кое-кто, кого я хочу тебе представить.       Дверь открывается словно по щелчку, и в лабораторию входит девушка. Молодая, лет двадцати трёх, с каштановыми волосами, собранными в хвост, и глазами, которые сразу же находят меня.       — Капитан Америка, — говорит она, улыбаясь, и в её голосе слышится что-то кокетливое. Я хмурюсь, но улыбку всё же натягиваю. Доблести профессии. — Я слышала о вас. Вы даже выше, чем на фотографиях.       — Стив, — поправляю я, кивая. — Просто Стив.       — А я Роза Смит, — она подходит ближе, и от неё пахнет духами — цветочными и сладкими. — Я помощница Говарда. — Она протягивает руку, и я пожимаю её. Пальцы у неё мягкие, и она задерживает рукопожатие на секунду дольше, чем мне бы хотелось.       — Роза — отличный техник, — говорит Говард, делая вид, что не замечает её взгляда. — Она разбирается в электронике лучше меня. Но не говорите ей, что я это сказал. — Он хмыкает, осматривая девушку.       — Я и так знаю, — Смит посмеивается. Она смотрит на меня, прикусывая губу. — Так, значит, Капитан Америка… Я слышала, вы мотивируете солдат по всей стране. И неужели вы никогда не устаёте от этого?       — Устаю, — честно отвечаю я. — Но это нужно.       — Нужно… — задумчиво повторяет она. — Знаете, а я видела ваше выступление в Чикаго. Две недели назад. Вы отлично выглядели на сцене. Особенно, когда снимали шлем.       Я чувствую, как краснею. Это нелепо — Капитан Америка краснеет перед девушкой, с которой знаком пять минут. Но я попросту не привык к такому вниманию.       — Спасибо, — бормочу в ответ.       Говард смотрит на нас с лёгкой усмешкой, но ничего не говорит, а Роза тем временем подходит ещё ближе — теперь она смотрит на меня снизу вверх, прикусив губу.       — Вы случаем не свободны? — спрашивает она, и её голос становится тише. — Я могла бы показать вам лабораторию. У нас тут есть несколько интересных разработок…       Я открываю рот, чтобы ответить, но дверь позади Розы снова открывается.       Пегги.       Она останавливается на пороге с непроницаемым лицом. В руках у неё — папка с документами, а на теле всё та же военная форма. Она смотрит на меня, потом на Розу, которая всё ещё стоит слишком близко, а после и на Говарда. Тот неловко почёсывает затылок.       — Стивен, — говорит она ледяным тоном. — Я искала тебя. У нас через час встреча с генералом Филлипсом. Или ты забыл?       — Нет, — быстро отвечаю я, делая шаг назад от Розы. — Я помню. Конечно.       Пегги переводит холодный взгляд на Розу.       — Здравствуйте, — говорит Смит, и её улыбка становится чуть натянутой.       — Здравствуйте, — отвечает Пегги, и в этом «здравствуйте» слышится всё, что она не говорит вслух.       Я чувствую себя неловко. По-дурацки. Как подросток, которого застукали за чем-то неприличным.       А Говард, кажется, наслаждается моментом.       — Ну что ж, — говорит он, поднимаясь с места. — Роза, ты не могла бы принести документы по реактивному двигателю? Хочу их снова изучить.       Смит кивает, бросает на меня ещё один взгляд — с намёком — и выходит. За ней закрывается дверь, и мы остаёмся втроём.       — Картер, — начинает Говард с лёгкой усмешкой. — Ты выглядишь так, будто собираешься застрелить меня взглядом.       — Я не горю желанием тебя застрелить, — отвечает Пегги с полюбившимся мне акцентом, и я вижу, как она сжимает папку чуть сильнее. — Пока что.       Я смотрю на них обоих и чувствую, как напряжение в комнате растёт.       — Мне нужно идти, — говорю я, вставая. — На встречу. С генералом.       — Конечно. — Старк кивает, и мы снова пожимаем друг другу руки. — Увидимся позже.       — Я провожу. — Тон Пегги становится чуточку мягче.       Мы выходим из лаборатории. В коридоре тихо, слышны только наши шаги. Пегги идёт чуть впереди, и я вижу, как напряжена её спина.       — Пегги, — начинаю я, пытаясь разрядить обстановку. — Ничего не было. Мы просто разговаривали.       — Конечно, — отвечает она, не оборачиваясь. — Просто разговор. С девушкой, которая смотрела на тебя так, будто ты — десерт на обед.       Я улыбаюсь — впервые по-настоящему за сегодня.       — Ты ревнуешь, — хмыкаю я.       Она резко останавливается и поворачивается ко мне. Её глаза смотрят прямо в мои.       — Я не ревную, Стивен. Я просто не хочу, чтобы тебя отвлекали от важных дел. Генерал Филлипс ждёт.       — Конечно, — говорю я с улыбкой. — Важные дела.       Она фыркает и идёт дальше, но я замечаю — краешек её губ тоже поднимается вверх.

***

      В комнате сыро, а из стоящей поодаль раковины капает вода. Я слышу как та ударяется об кафель с особой очерёдностью — три секунды между ударами, — и это один из известных факторов, помогающих мне не сойти с ума окончательно. Я жмурюсь, переворачиваюсь на расправленной кровати, и, не обращая внимания на то, что белая майка задралась, являя взору шрам — не помню, откуда он, — привстаю. Худыми и немного неровными пальцами касаюсь высеченных осечек на бетонной стене. Какое-то время уходит на то, чтобы пересчитать их все. Стало на одну больше. Значит, мистер Голден заходил ко мне ранее. Значит, настал новый день.       На улицу меня не выпускали. Я уже плохо помню, но по-моему мужчина говорил, что там опасно и мне будет страшно. Я не осмеливалась ослушаться, и мистер Голден за моё хорошее поведение согласился отмечать на стенах чёрточки каждый раз, когда будет начинаться новый день. Это давало мне осознание, что в этих привычных стенах я нахожусь уже полгода.       Я зачёсываю волосы назад и выдыхаю. Отнимаю пальцы от стены и смотрю на свои руки. Пальцы подрагивают, кожа бледная, почти синяя, и под ней проступают тонкие нити вен. Я понимаю, что должна выглядеть иначе. Кажется, раньше я была… Круглее?       — Аврора, ты слышишь его?       Я не вздрагиваю. Голос доносится сверху — из динамиков, вмонтированных в серый потолок. Я не вижу говорящего, но знаю, кто это. Всегда знаю. Голден наблюдает. Голден всегда наблюдает.       Я медленно опускаю босые ноги на пол и встаю, поправляя майку и шорты.       — Нет, — отвечаю и, озираясь по сторонам в поисках динамиков, обнимаю себя за плечи. Прохладно. — Я никого не слышу.       Тишина затягивается на пять секунд, на десять. Я успеваю досчитать до шестнадцати, прежде чем Голден говорит снова:       — Ты уверена?       — Да. Совсем тихо.       Динамик щёлкает, и я вновь остаюсь одна. Брови чуть сводятся к переносице, но я жду. Только не знаю чего. Может, приказа лечь обратно. Может, укола — ежедневные инъекции были единственным, что я запоминала. Всё остальное забывалось. И завтра я уже не вспомню о том, как вела себя сегодня.       Наверное, вчерашняя я думала точно также.       В двери проворачивается ключ. Я оборачиваюсь к вошедшему без стука мужчине, чувствуя, как светлые волосы падают с плеч.       — Доброе утро, Аврора. — Мужчина улыбается и закрывает за собой дверь. — Как тебе спалось?       — Хорошо. — Я обнимаю себя за плечи, словно стараясь защитить собственное сновидение. — Снилось что-то светлое.       Прошло некоторое время с момента, как я встала с кровати, поэтому большая часть сна уже забылась. Я лишь помню чей-то чистый образ. Помню, как лежала на кровати в этом сером помещении — моём доме, — а надо мной нависал женский силуэт, что освещался солнечной обводкой.       Голден улыбается мне, а я только сейчас замечаю какую-то газету в его руках. Он кидает её на диван, а сам проходит к раковине помыть руки.       — Это тебе. Почитай.       Я усаживаюсь обратно на кровать. Газета развёрнута на центральном развороте. Чёрно-белая фотография занимает почти всю страницу — на ней мужчина в интересной форме, с широкими плечами и в маске, смотрящий куда-то вдаль и держащий в левой руке круглый щит.       — Знаешь кто это?       Я вглядываюсь в едва заметные от нечёткости фото глаза. Внутри что-то дёргается, но слабо и почти незаметно.       — Знакомый образ. Но… — голос подрагивает. — Я не помню кто это.       Голден поджимает губы, и мы смотрим друг на друга: он внимательно, а я отстранённо.       — Это Капитан Америка. Герой войны. Немцы его боятся, а союзники обожают.       Я киваю, хотя в голове пусто.       — Он что-то значит для тебя, как думаешь? — мужской голос становится чуть мягче.       — Не знаю. — жму плечами и снова смотрю в газету. — Наверное да, раз вы спрашиваете.       Голден забирает у меня газету, а после встаёт. Я вынуждена смотреть на него снизу вверх и не сопротивляюсь, когда он берёт меня за голову и светит фонариком в глаза.       — Надо снизить дозу. Последние дни ты слишком отстранённая.       Я вновь киваю. Снизить дозу? Значит, уколов будет меньше? Я помню, как игла каждый раз входит в позвонок в шее. Помню, как становится настолько больно, что я кричу. А потом становится так легко. Будто, где-то в голове освобождается место. И этого свободного места уже так много, что мне попросту нечем его занимать. Мне хорошо и плохо одновременно. Я не помню что было минуту назад, не говоря о вчерашнем дне, а все ещё витавшие в голове мысли путаются меж собой.       — Всё будет хорошо. Я всё пересчитаю и ты вновь услышишь её.       — Её?       Мужчина закусывает губу.       — Его. Голос.       Какое-то время я молчу.       — А… — хмурюсь. — А если мне не делать уколов? Я больше не буду слышать голос?       Голден присаживается передо мной.       — Я же тебе говорил тебе. Без уколов ты умрёшь. Ни в коем случае нельзя пропускать вакцинацию.       Он замолкает, а после встаёт и неожиданно уходит. Я поворачиваю голову в его сторону так медленно, что к моменту, когда он возвращается обратно, я только успеваю подметить поток света из коридора. Интересно, что там?       Мужчина садится рядом со мной, и на этот раз в его руках ручка и потёртый блокнот.       — Есть идея. Смотри.       Он открывает первую страницу и начинает писать. Я слежу за его быстрыми движениями, старательно вчитываясь. Некоторые буквы вспоминаются не сразу.

28 апреля 1941 год.

Меня зовут Аврора, я родилась 16 февраля 1919 года.

Я люблю рисовать.

      Я хмурюсь.       — Что это?       Голден улыбается и бросает на меня взгляд из-под очков.       — Твой дневник.

Я буду писать сюда когда захочу и перечитывать то, что написала.

Я училась в Кембридже и могла стать выдающейся учёной.

      — Ты была очень умной… — выдыхает Голден. — В тебе было много потенциала. Ты помогала мне, но война… Война разрушила всё.       Я не помнила никакой войны.       — Но сейчас ты в безопасности. Здесь, в этих стенах, тебе ничего не угрожает. Никто не заберёт тебя у меня.       Я оборачиваюсь назад, к чёрточкам на стенке.       — А я… — Я сглатываю. — Я каждый день спрашиваю вас о себе?       Мужчина отвечает не сразу. Его лицо становится серьёзным, и я вижу, как он сжимает ручку.       — Да. В последнее время да.       — Почему? — тихо спрашиваю я. — Почему я спрашиваю? Давайте… Давайте вы расскажите… А я… Запишу…       Я тянусь к блокноту в мужских руках, но Голден поспешно уводит его в сторону.       — Это неважно. Это можно не записывать.       — Но я хочу… Я хочу не забыть это завтра.       Его рука перехватывает мою. Крепко и неприятно для того, кто должен меня защищать.       — Это не нужно. — В голосе Голдена появляются стальные нотки. — Ты не должна знать абсолютно всё для собственного блага. Я решаю, что тебе нужно знать. Я ведь твой отец.       Вот оно как.       — Хорошо… — Я отпускаю руки на колени. — Простите.       Он убирает блокнот в карман своего халата, а мне вдруг становится неприятно — я думала, дневник останется у меня.       — Там, за стенами, плохие люди хотят тебя убить. Плохие, как… — Он делает паузу и кивает на газету. — Такие, как Капитан Америка.       Я смотрю на лицо на фотографии. Снова этот странный толчок где-то глубоко, будто игла касается незажившей раны.       — Почему убить? Я ведь ничего не сделала…       Голден берёт мои руки в свои.       — Потому что ты… Такая. Твой голос в голове, твои способности. Они боятся того, что ты можешь.       — Мои… Способности?       Мне кажется, я должна знать, о чём он говорит, но воспоминания всё не лезут в голове.       — Месяц назад моя вакцина дала плоды. Ты впервые смогла заставить другого человека испытать страх.       — Здесь были ещё люди? Кроме нас?       — Заходил один плохой человек. Но ты расправилась с ним.       Я перевожу взгляд на свои руки. Они способны на такое? Я совершенно не помню, и это пугает. Сердце начинает биться чаще, когда я начинаю думать об этом всё больше.       — Но я допустил ошибку. Решил увеличить дозу вакцины, и ты стала забывать то, что не должна была. Ты не помнишь, как смогла победить того плохого человека. Но если вспомнишь… Аврора, мы сможем выиграть войну и хорошие люди перестанут страдать. Ты понимаешь это?       Я помню свои ощущения перед уколами. В последнее время это было уже чем-то привычным. Я готовилась к боли и знала, что меня ждёт.       Но сегодня, чувствуя, как Голден подготавливает кожу сзади, я вдруг чувствую страх. Давно забытый, всё время ускользающий. Я смотрю на стену с отметками. Смотрю на лежащую на кровати газету. И ощущаю себя не в своей тарелке.       Я готова не ложиться спать. Готова даже не моргать. Что угодно, лишь бы не проснуться завтра с мыслью о том, что я вновь всё забыла.       Когда игла входит в тело, я сжимаю зубы и руки до побеления в костяшках.

Терпи!

      Я всхлипываю. Громко, и жмурюсь так, что перед глазами начинает мерцать. А когда открываю глаза, перед ними плывёт. Словно в замедленной съёмке я поворачиваю голову и сглатываю.       Мистера Голдена нет. Зато я вижу себя со стороны. В той же самой одежде, плачущую и зажатую в угол. Я встаю с табуретки, но подойти ближе не решаюсь. Железная дверь отворяется, и в комнату входят два человека: до боли знакомый, в белом халате, и офицер в военной форме. Я смутно помню её из учебников, когда нам рассказывали о Германии. В руках Голдена блокнот, в руках военного — автомат.       — Аврора, вспомнишь что-то из детства? — голос профессора мягкий. — Какое-то счастливое воспоминание?       Я смотрю на то, как сидящая в углу моя же фигура судорожно качает головой.       — Нет… Профессор, пожалуйста… Не мучайте меня.       — Скажи мне, Аврора.       Я выдыхаю:       — Скажи ему.       Я произношу это фразу тихо и почти неразборчиво, но другая я её явно слышит. Она хватается за голову, мотает ей и плачет уже навзрыд. От подобного собственного вида я и сама хочу завыть, но выходит из меня только более озлобленное: «Ну! Расскажи!».       Другая Аврора поджимает губы. Она обводит помещение взглядом, а наткнувшись на меня, замирает. Я не знаю, вижу ли я себя. Всё это так странно, что я допускаю мысль о том, что попросту отключилась. Всё это не может быть правдой.       Другая Аврора поджимает губы, а после начинает говорить. Монотонно и медленно.       — Мы с мамой… Любили выезжать за город. В лес. Там была поляна… Я помню цветы. Много цветов… Мама учила меня их названиям.       Я закрываю глаза, и передо мной встаёт картина — жёлто-зелёное поле, солнце в волосах матери, её смех. Отец ворчит, но соглашается.       Я не вижу своих родителей, но понимаю две вещи: образ матери явно приходил ко мне сегодня во сне, а на месте моего отца был не Голден. Точно не он. Так он… Обманул меня?       — Мы еле упрашивали папу, — продолжает другая версия меня, и уголок её губ сам собой дёргается вверх. — Он говорил, что это пустая трата бензина. Что можно посидеть и во дворе. Но мама… Мама умела уговаривать.       Пауза. Голден ждёт, и я вместе с ним. Потому что я почти ничего из этого рассказа не помнила.       Забыла.       — А потом… Потом мы весело проводили время. Я собирала букеты. Мама расстилала плед. Отец… — Аврора сглатывает. — Отец был хорошим. Когда не пил.       Тишина.       Я не смотрю на саму себя, но чувствую взгляд Голдена. Изучающий. Холодный.       Детство. Счастливые воспоминания. Для чего ему это? Чтобы понять, как мной управлять? Чтобы найти слабые места? Почему я вдруг получила возможность понаблюдать за собой со стороны? Мозг уже плавится, я это чувствую.       Солдат начинает неожиданно двигаться.       — Что… — шепчу я, но военный уже наставляет оружие в сторону сгорбленной девушки в углу. Дуло смотрит прямо в лицо.       Я замираю.       Дыхание становится шумным, рваным. Сердце колотится где-то в горле. Ладони вспотели.       — Твои показатели меня не устраивают, — говорит Голден. Голос его спокойный и будничный, будто речь идёт о плохой успеваемости. — Нужна стимуляция.       Немец перезаряжает оружие — металлический щелчок режет тишину. Медленно, почти наслаждаясь, он целится, даже не моргая.       — Убери… — Я мотаю головой и в ту же секунду хочу подбежать к самой себе, но ноги приросли к полу в буквальном смысле. Прилипли, и так прочно, что я кричу. Только никто меня не слышит. — Убери оружие! Нет!       Судорожные крики никто не слышит. А я вдруг понимаю, что сознание расстилается. Только возвращаюсь я не в тот момент, когда мистер Голден кинул мне газету с Капитаном Америкой на кровать или когда предложил вести дневник.       Я возвращаюсь в собственное тело ровно в тот момент, когда дуло оружия оказывается прямо передо мной, а в голове вновь слышится незнакомый голос.

Убери! Убери оружие!

      Я сжимаю голову руками. Нет. Не сейчас. Я не хочу. Я не должна. Они хотят, чтобы я использовала это. Чтобы стала такой, как им нужно.       — Нет, — шепчу я. — Пожалуйста… Не надо…       — Показатели падают, — комментирует Голден. — Ты не стараешься, Аврора.       Солдат делает шаг вперёд. Дуло почти касается моего лба, и внутри всё переворачивается. Страх. Злость. Ненависть. Боль. Всё смешивается в один комок, который поднимается из живота в грудь, а оттуда прямо в голову.       — Нет! — кричу я. Голос срывается — сначала тихо, почти жалобно, а после громко и ненавистно. — Нет, нет, нет!       Я смотрю на военного. В его глазах — ничего. Пустота. Он просто выполняет приказ. Ему не жаль меня. Ему вообще ничето не жаль.       И это понимание становится последней каплей.       — Брось! — неожиданно для себя говорю я.       Не прошу, не умоляю. Приказываю. И внутри уже не голос. Что-то другое, что хочет вырваться наружу. Невидимое, но такое сильное, что воздух в комнате становится плотным, как вода.       Немец дёргается.       Его лицо искажается — сначала от удивления, а потом от страха. Оружие выпадает из рук и грохочет об пол. Он пятится назад, вжимается в стену, будто пытается провалиться сквозь неё. Его руки трясутся. Губы шевелятся, но звука нет, а мистер Голден, стоящий поодаль, даже не дёргается. Только записывает, да наблюдает, как я встаю из угла и сглатываю, поглядывая на солдата.       Ему страшно. Ему действительно страшно. И боится он конкретно меня.       Я смотрю на него — большого, вооружённого мужчину, который только что целился мне в голову — и вижу, как он дрожит. Как по его щеке скатывается капля пота. Как его глаза мечутся в поисках выхода.       А потом я падаю.       Колени подкашиваются, и я снова оседаю на пол, тяжело дыша, будто только что пробежала милю. В груди жжёт, в голове — пустота. Голос внутри замолк, уставший и удовлетворённый.       — Отличные показатели, — говорит Голден. Его голос звучит довольно. Даже радостно. — Можно начинать полноценную работу. Я увеличу дозу. Передайте Шмидту.       Я слышу, как Голден выходит из комнаты, и мы с военным остаёмся вдвоём. Он всё ещё сидит у двери, прижавшись спиной к стене, и дышит шумно, будто астматик. Я смотрю на него снизу вверх, сидя на холодном полу.       Медленно поднимаюсь на ноги. Ноги дрожат, но держат.       Он не двигается. Не может. Я смотрю на его лицо, на какой-то шрам, и чувствую ничего. Ни жалости. Ни злости.       Только усталость.       — Ты боишься, — говорю я тихо.       Я поворачиваюсь и иду к кровати. Укладываюсь, подтягиваю колени к груди и обнимаю их руками.       А после вспышка, и я вдруг ощущаю боль в шее. Открываю глаза и понимаю, что вернулась. Не понятно откуда, но понятно куда.       — Всё хорошо? — спрашивает Голден, прижимая ватку к месту укола. Я киваю.

Не рассказывай.