Фаза 1. Живая потеря.

      Медпункт пахнет йодом и страхом.       Я сижу на жёсткой койке, сжимая белую простынь так, что белеют пальцы. Вокруг суетятся медсёстры, проверяют мои показатели и что-то записывают в карточку. Я не слышу их. В голове — одна картинка: Аврора, падающая у пульта, кровь на её халате и её глаза — широко распахнутые, испуганные и ищущие меня через всю лабораторию.       Я видел эти глаза тысячу раз. В школе, когда она присаживалась рядом и угощала домашней выпечкой. В переулке, когда я лежал в грязи после очередной драки. В собственном доме, когда она зашивала мою рубашку, потому что я порвал её, а расстраивать маму не хотелось. Но я никогда не видел в них страха смерти. И надеялся, что увижу его ещё не скоро.       Дверь открывается, и в помещение входит Пегги — её каблуки стучат по кафелю резко и требовательно, как всегда. Она останавливается в метре от моей койки и смотрит на меня. Её губы сжаты в тонкую линию, глаза красные, что даёт мне понять — она плакала. Недавно. Или до сих пор плачет внутри, но не позволяет себе снаружи. И я знаю этот взгляд. Так смотрят, когда собираются сказать что-то, что говорить совершенно не хочется.       — Мистер Роджерс, — начинает она, и её голос звучит слишком официально. Слишком гладко, даже несмотря на акцент.       — Стив, — поправляю я автоматически.       — Стив, — она делает паузу, сжимая губы. Я вижу, как дрожит её подбородок, и внутри меня всё обрывается. — У меня плохие новости.       Я уже знаю. Знал с той секунды, когда пуля вошла в доктора Эрскина, а Аврора упала. Знал, но не хотел верить.       — Доктор Эрскин… — Пегги замолкает, проглатывая ком. — Доктор Эрскин скончался. Пуля задела жизненно важные органы, врачи ничего не смогли сделать.       Я прикрываю глаза. В ушах всё ещё стоит тот выстрел. Старик, который поверил в меня, который сказал «да», когда все говорили «нет»: он упал на моих глазах, и я ничего не смог сделать. Потому что был слишком медленным. Даже сейчас, с этим телом, я был слишком медленным.       — Я знаю, — говорю я, и голос звучит глухо. — Я видел. Сразу всё понял.       Пегги молчит. Слишком долго молчит. И в этом молчании — что-то ещё. Что-то, что заставляет меня открыть глаза и посмотреть на неё в упор.       — А Аврора? — спрашиваю я, и голос не слушается. Я смотрю на Пегги, в её глаза, и замечаю, как она мнётся.       Пегги Картер, которая всегда знает, что сказать, которая отдаёт приказы, не моргнув глазом, сейчас переминается с ноги на ногу, как нашкодившая девчонка.       — Пегги, — повторяю я, и это уже не просьба. Это требование. — Где Аврора?       Она смотрит в сторону, и я вижу, как её пальцы сжимаются в кулаки — сильные, военные и привыкшие к оружию.       — Стив… — она делает шаг вперёд, присаживаясь на край койки рядом со мной. Я чувствую тепло её тела и запах пудры. — Аврора…       — Что с ней? — Мой голос звучит резче, чем я хотел. — Пегги. Что с Авророй?       Пегги смотрит на свои руки. На простынь. На стену за моей спиной. Куда угодно, но только не на меня.       — Её тоже ранили, — выдыхает она. — Во время стрельбы. Пуля попала в бок. Она…       — Она где? — я встаю, и койка жалобно скрипит под моим весом. — В каком она госпитале? Я поеду к ней сейчас же.       — Стив, — Пегги хватает меня за руку. Её пальцы тонут в моём предплечье — раньше она могла бы сжать их с силой, а теперь это всё равно, что попытаться остановить поезд. — Стив, послушай меня.       — Нет…       — Профессор Голден забрал её и взялся похоронить, — говорит Пегги, и каждое слово падает в тишину, как камень в воду. — Он сказал, что… что она не выжила. Кровопотеря была слишком сильной. И ранение… Я… Мне очень жаль.       Я не слышу дальше.       Слова Пегги превращаются в белый шум. Я слышу их, но они не имеют смысла. Я закрываю глаза и вижу её. Аврору. Такую, какой она была вчера, когда мы впервые за пять лет встретились в комиссариате благодаря профессору Эрскину. Она совершенно не изменилась за всё это время. И сейчас я жалею как никогда: что ушёл, оставив её в лаборатории; что не поговорил с ней побольше сегодня утром. Жалею, что, увидев, как её ранили, я пустился за нацистским ублюдком, потому что подумал, что если поймаю его, смогу всё исправить, вместо того, чтобы быть с ней рядом.       — Стив, — голос Пегги вырывает меня из темноты. — Ты меня слышишь?       — Так не должно было быть, — говорю я, не открывая глаз от пола. — Она должна была сидеть в лаборатории с Голденом и считать свои чёртовы интегралы. А не попасть под пули. Не лежать…       Голос ломается. Я не плакал с восемнадцати лет, когда умерла мама. Думал, что разучился.       — Она сама согласилась, — тихо говорит Пегги с уже привычным мне акцентом. — Голден сказал, что она хотела быть полезной. Что она верила в проект. Что всё получится. И верила в тебя, — я отчаянно качаю головой, пока Картер продолжает. — Мне… Мне очень жаль.       Я сажусь обратно на койку, и она прогибается подо мной. Смотрю на свои руки — новые руки.       — Мне нужно увидеть её, — говорю я, вновь поднимаясь. — Где она? Где Голден её… Где он…       Пегги качает головой.       — Голден уехал и забрал её тело с собой. Сказал, что хочет успокоиться и… Потом поможет её матери организовать похороны. Без лишних глаз, — она замолкает, а потом добавляет, почти шёпотом: — он выглядел… разбитым. Шептал, что она ему была как дочь.       Я закрываю лицо руками и сижу так, не дыша, потому что если вдохну — закричу.       В голове проносится всё и сразу.       — Она ждала Баки, — говорю я вслух, и слова звучат глупо. Бессмысленно. — Переживала, что он ей не пишет.       Пегги молчит. Она умная женщина, она знает, что сейчас нет правильных слов.       — Я не успел, — шепчу я. — Я даже не попрощался.       Последний раз мне было так больно, когда умерла мама. Но даже тогда скорбь ощущалась не так сильно. Возможно, потому что я был младше. А может, сейчас в голову приходит осознание, что из близких у меня остался один только Бак.       — Это моя вина, — выдыхаю я автономно, почти не думая.       — Нет, — резко говорит Пегги. — Не смей, Стивен. Не смей винить себя в том, что сделал нацистский убийца.       — Я оставил её, — я смотрю на Пегги, и она отводит взгляд. — Я побежал за ним, а она истекала кровью на полу. Я не… Я не знал. Я ничего не знал.       Потому что я был занят. Одержим. Мне нужно было поймать убийцу, отомстить за Эрскина, доказать, что я не зря стал… Таким…       Джонс была моей семьёй. Единственной оставшейся, не считая Баки. И теперь…       — Ей было двадцать два, — говорю я в пустоту. — Всего двадцать два.       Пегги кладёт голову мне на плечо. Я чувствую, как она дрожит.       — Я знаю, — шепчет она. — Мне правда очень жаль.       Какое-то время мы стоим вот так: агент, прижавшись к моему телу, а я, так и не моргнув. Нас прерывает вошедший сержант, которому Картер понадобилась по работе, и уходит Пегги с нескрываемой жалостью в глазах. Её сменяет какая-то медсестра, которая делает свою работу точно и совершенно немногословно. Она затягивает жгут на моей руке — слишком туго, но я не чувствую боли.       — Сожмите кулак, — командует она, и я послушно сжимаю. Вены вздуваются под бледной кожей — новые вены, толстые, крепкие, перекачивающие кровь, которая теперь течёт быстрее и сильнее, чем у любого обычного человека. Я закрываю глаза — скорее по привычке, — и игла входит в вену. Медсестра что-то бормочет про «первые показатели после сыворотки» и «образцы для анализа», но я не слушаю.       Дверь неожиданно открывается снова. Шаги — уверенные, быстрые, с лёгким цоканьем. Я узнаю эту походку.       — Мистер Старк, — медсестра поднимает голову. — Я почти закончила.       — Не торопитесь, — отвечает Говард, останавливаясь у стены. Я чувствую его взгляд — изучающий и любопытный. Он смотрит на меня, на иглу и на пробирки, которые наполняются моей кровью. — Я подожду.       Медсестра кивает и продолжает работать. Тишина в комнате становится плотной, почти осязаемой. Я не открываю глаза — боюсь, что если увижу чьё-то лицо, то сорвусь.       — Всё готово, — наконец говорит девушка, вынимая иглу. — Подержите ватку. Минут пять не сгибайте руку.       Я зажимаю ватку и киваю. Медсестра собирает пробирки, бросает быстрый взгляд на Говарда и выходит, притворив дверь. Мы остаёмся вдвоём.       — Я хочу на фронт, — говорю я, не открывая глаз. — Немедленно. Сегодня.       Говард молчит. Слышу, как он выдыхает — медленно, будто готовясь к сложному разговору.       — Это не в моей власти, Стив, — наконец отвечает он. — Ты — военная собственность. Как и я, кстати. Они решат, когда и где тебя использовать.       Сказанное звучит просто отвратительно.       — Я не для этого всё это прошёл, — я открываю глаза и смотрю на него. Говард стоит, прислонившись к стене, и в его глазах — усталость. Не физическая, а та, что бывает, когда мир вдруг оказывается сложнее, чем ты думал. — Эрскин умер. Единственный, кто знал формулу. Я — последний. Если меня не использовать…       — Используют, — перебивает Говард. — Обязательно. Но не сегодня и не завтра. Есть бюрократия, Стив. Есть политика. — Старк чуть хмурится. — Есть люди, которые будут решать, где твои способности принесут больше пользы.       Я сжимаю кулак. Ватка выпадает, но кровь уже не идёт — ранка затянулась. Ещё одно изменение. Ещё одно напоминание о том, кем я стал.       — Я ненавижу сидеть на месте, — говорю я глухо. — Пока другие воюют. Пока Баки там. Пока…       Я не договариваю. Потому что следующее слово застревает в горле, и Говарду этого явно достаточно, чтобы понять, что я хотел донести. Он отслоняется от стены и подходит ближе, садясь на кушетку возле меня — так близко, что наши колени почти соприкасаются.       — Аврора, — говорит он, и моё сердце пропускает удар. — Я хотел… Выразить соболезнования.       Я смотрю на него. Говард выглядит странно — не как гениальный изобретатель, не как богатый плейбой, который крутит романы с голливудскими звёздами. Он выглядит как человек, который тоже что-то потерял.       — Ты её почти не знал, — говорю я, и в моём голосе нет обвинения. Только констатация факта.       — Знал недостаточно, — поправляет Говард. И замолкает. А после, будто собираясь с духом, добавляет: — Она была интересной девушкой. Таких людей видно сразу, и вывод подобный делается уже через пару секунд разговора с ними.       В груди что-то сжимается. Я киваю — осторожно, боясь, что голос дрогнет.       — С ней всегда было о чём поговорить, — говорю я.       Я замолкаю. Потому что воспоминания душат.       Говард смотрит на свои всегда чистые руки — длинные пальцы испачканы в чём-то чёрном. Наверное, в масле или графите.       — Я хотел пригласить её на свидание, — вдруг говорит он, и я невольно поднимаю бровь, а он, завидев это боковым зрением, тихо посмеивается. — Не смотри так. Даже у меня бывают порывы романтики, — он криво улыбается. — Думал, после всего этого… Приглашу её в ресторан. Она мне сразу понравилась: умная, красивая… Не побоялась смотреть прямо и сказать то, что думает.       — Её мама была бы рада, — выдыхаю я. — Она всё хотела отдать Аврору замуж. Хотела, чтобы у неё был хороший парень. Не как её отец.       Говард молчит. Его лицо становится мягче.       — И что, так и не нашёлся этот хороший парень? — осторожно спрашивает он.       Я качаю головой.       — Она никого не замечала. Всегда говорила, что сначала учёба, потом карьера, а потом уже… всё остальное, — я замолкаю на секунду, а потом добавляю тише: — Но я знал, что она ждала. Вернее, кого.       — Это я так и понял. — Говард ухмыляется. — Речь о Баки?       Я поднимаю на него глаза. Смотрю долго, изучающе, решая, стоит ли говорить. Но что-то в лице Говарда — эта непривычная серьёзность, — заставляет меня открыть рот.       — Баки, — повторяю я. — Джеймс Барнс.       Говард кивает медленно, переваривая информацию.       — А он? Он был в неё влюблён?       — Не знаю, — я опускаю взгляд на свою руку — ту самую, где минуту назад была игла. — Думаю, был. Но он дурак. Всегда был дураком. Не говорил ей. А она не говорила ему. И теперь…       В горле встаёт ком.       — И теперь уже не скажет, — заканчивает Говард за меня.       На какое-то время мы замолкаем.       — Знаешь, Стив, — наконец говорит Говард, поднимаясь. — Я не верю, что такие люди уходят просто так. Её работа — она останется. Я позабочусь об этом.       Я смотрю на него снизу вверх.       — Что ты имеешь в виду?       — Её расчёты. Блокноты, которые она вела ещё в университете и до этого. Я заберу их, — Говард поправляет манжет, будто ему вдруг стало тесно. — Вдруг, когда-нибудь они пригодятся. Я постараюсь сделать так, чтобы её имя не забыли.       Внутри меня что-то теплеет — слабо, едва заметно, как лучина в тёмной комнате. Аврора бы этого хотела.       — Спасибо, Говард, — говорю я.       — Не за что, — отвечает он и направляется к двери. Останавливается на пороге, не оборачиваясь. — И, Стив… береги себя.       Он уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком, а я остаюсь один. Смотрю на белые стены, на место, где только что сидел Говард, на упавшую ватку с моей кровью. Я закрываю глаза: сейчас, когда эмоции постепенно сходят на нет после тёплых разговоров, где-то в сердце зарождается что-то странное. Не то предчувствие, не то что-то другое. Что-то здесь не так. Что-то очень не так. Или, может, я просто хочу в это верить.

***

      Я стою перед дверью уже пять минут. Невольно озираюсь на свой собственный дом, что в данный момент был закрыт на несколько замков, и выдыхаю. Когда ко мне в медпункт вновь зашла Пегги и сообщила, что я могу без проблем выйти за пределы военных кампусов, чтобы повидать маму Авроры, я, не думая, согласился. Потому что если у меня остался Баки, у миссис Джонс больше не было никого.       Дверь старая, с облупившейся краской. Я помню, как мы с Джеймсом помогали красить её прошлой весной. Я сглатываю, а после поднимаю руку и стучу.       Никто не открывает.       Стучу снова. Громче.       Хороший слух улавливает отдалённые тихие шаги. Раньше миссис Джонс ходила легко, почти бесшумно, и всегда открывала с улыбкой. Теперь шаги звучат так, будто человек тащит за собой всю тяжесть мира. И, возможно, так оно и было.       Дверь скрипит и отворяется, и на пороге стоит мама Авроры. Я узнаю её не сразу. Она всегда была красивой женщиной — крашеные волосы, собранные в аккуратный пучок, ясные глаза, такого же цвета, как у Баки, и прямая спина. Но сейчас передо мной стоит старуха, хотя не так давно миссис Джонс отпраздновала пятидесятипятилетие. Женские волосы растрёпаны, лицо белое, опухшее от слёз, губы потрескались. На ней старый халат — тот самый, в котором она всегда выходила по утрам, когда мы с Баки, ещё будучи школьниками, забегали к Авроре перед уроками.       Она смотрит на меня, и в её глазах — непонимание. Она щурится, будто не верит тому, что видит.       — Стив? — голос у неё хриплый, сломанный, и она чуть сжимает собственное горло, надеясь справиться с хрипотцой. — Это ты?       — Здравствуйте, миссис Джонс, — говорю я. Мой голос звучит так тихо, что мне самому приходится прислушаться.       Она молчит и оглядывает моё лицо — оно изменилось, но она узнаёт, я знаю. Потом она переводит взгляд на плечи — слишком широкие для того Стива, которого она знала все эти годы.       — Господи, — шепчет она и крестится. — Господи, Стив. Что они с тобой сделали?       — Долгая история, — отвечаю я сухо, даже не думая разглашать подобную информацию. — Можно войти?       Она отступает в сторону, пропуская меня, и я переступаю порог.       Дом пахнет так же, как и обычно. Ванилью, сушёными травами и яблоками — я догадываюсь, что к возвращению Авроры её мама готовила шарлотку.       Я прохожу на кухню по привычке.       — Присядь, — говорит миссис Джонс. — Выпей чаю.       — Спасибо, не нужно, — отвечаю я, поворачиваясь к ней. — Я хочу выразить соболезнования. Аврора была… она была… — Я сглатываю, потому что слова кончаются. — Она была моим другом. Самым лучшим. Вы это знаете.       Миссис Джонс переводит взгляд с гарнитура на меня, и её губы начинают дрожать. А потом она начинает плакать. Не так, как плачут в кино — красиво, с аккуратными слезинками, катящимися по щекам. Она плачет так, как плачет мать, потерявшая своего единственного ребёнка: навзрыд, громко, не стесняясь, с хлюпаньем и всхлипами, от которых у меня разрывается сердце и учащается дыхание.       Она опускается на стул и закрывает лицо руками.       — Моя девочка… — причитает она. — Моя хорошая девочка. Она… Она ещё утром была дома… Она сказала, что всё будет хорошо. Что… Что она…       Я не двигаюсь. Стою посреди кухни, смотрю на эту сломленную женщину и чувствую, как внутри всё застывает. Я должен обнять её. Должен сказать что-то утешительное. Должен быть сильным. Но я просто не знаю как.       — Я сейчас… чай, — вспоминает миссис Джонс, поднимаясь на дрожащих ногах. — Я сейчас сделаю чай.       — Не нужно, правда, — начинаю я, но она перебивает меня — жёстко, почти сердито:       — Ты всегда отказывался, Стив. Всегда, — она смотрит на меня покрасневшими глазами, и в её взгляде столько боли, что я отвожу взгляд. — Не делай этого хотя бы сейчас. Пожалуйста.       Я молча киваю.       Она начинает греметь посудой, а я присаживаюсь на свободный стул и наблюдаю. В какой-то момент на столе появляется шарлотка и две полные чашки. Она ставит одну передо мной — это любимая чашка Ро, с треснувшей ручкой, которую она всегда почему-то отказывалась выбрасывать. Я смотрю на неё и чувствую, как к горлу подступает тошнота.       — Похороны завтра, — говорит миссис Джонс, присаживаясь рядом. Она не пьёт чай — просто сжимает чашку в ладонях, будто та может согреть её изнутри. — В десять утра. На Грин-Вуд.       Я киваю. На этом кладбище мне доводилось бывать не раз: сначала на похоронах своих родителей, а после и у мистера Джонса год назад.       — Жаль, что Баки не сможет приехать, — продолжает она, и её голос снова подрагивает. — Он даже не знает. Что она… что её…       Она замолкает, прижимая пальцы к дрожащим губам. Я смотрю на неё и думаю о Баки — где он сейчас? В окопах? В госпитале? Спит или стоит на посту?       — Я напишу ему, — говорю я, хотя не знаю, как сложу слова. — Спрошу в комиссариате или у его мамы точный адрес.       — Сегодня пришло несколько писем, — миссис Джонс поднимается и уходит в гостиную. Обратно она возвращается с копной запечатанных бумаг. — Он писал каждый день, но письма дошли только сейчас.       Я беру письма в руки. Почерк Баки — резкий, с наклоном влево, вечно вылезающий за строчки. Я узнаю его из тысячи.       — Вы не общаетесь с его родителями?       — Иногда пересекаемся на работе, — она сглатывает и обнимает себя за плечи.       — Не знаете, когда ему обещают отпуск? Чтобы… Если что рассказать всё лично.       Она снова начинает плакать. Тише, чем в первый раз — слёзы текут сами, без всхлипов, без звука. А я всё так же не знаю, как себя вести. Раньше в таких случаях Аврора обнимала меня, или Баки хлопал по плечу и говорил какую-нибудь глупость, которая заставляла улыбнуться. А потом Ро смеялась и называла его идиотом, и на какое-то время становилось легче. Но сейчас никого тут нет. Только я, чашка с чаем, которую я не пью, и женщина, что потеряла абсолютно всё.       Я закрываю лицо руками. Ладони большие — не мои. Пахнут сывороткой и больницей. Я тру глаза, щёки и лоб, будто пытаюсь стереть с себя этот день и эту боль, но они никак не хотят стираться.       — Я не знаю, как сказать ему, — признаюсь я, не отнимая рук и невольно выходя из себя. — Как написать? «Баки, как дела? У нас всё плохо, Аврору на днях похоронили».       Миссис Джонс всхлипывает громче.       — Она ждала его писем, — подтверждает она. — И его. Всегда ждала. Даже когда не говорила. Я видела. Моя девочка…       Я убираю руки от лица и смотрю на неё.       — Он тоже ждал, — говорю я. — Только не знал, что ждёт. Или знал, но боялся.       Мы сидим в тишине. За окном смеркается — день уходит, уступая место ночи. Где-то на улице лает чужая собака.       — Останься, Стив, — просит женщина. — Побудь со мной сегодня.       Я смотрю на неё. На её опухшее лицо, дрожащие руки, на чашку, которую она так и не отпила.       — Я останусь, — я киваю, мысленно готовясь к завтрашнему выговору.

***

Тем же временем.

      Сознание возвращается ударом. Голова раскалывается так, будто кто-то запустил внутрь отбойный молоток. Я открываю глаза, и мир плывёт. Серый потолок, серая люминесцентная лампа, серые стены с едва заметные трещины. Всё такое серое и неживое, что я невольно закрываю и открываю глаза снова несколько раз. Веки дрожат, а вокруг всё расплывается и двоится. Я моргаю вновь: раз, другой, третий.       Потолок не становится чётче.       Пытаюсь приподняться, но не могу. Тело не слушается, будто налито свинцом. Я чувствую холод под спиной — металл. Жёсткий, неприятный, впивающийся в мои лопатки. Я на столе или на кушетке. Похоже на то, где лежал Стив.       Стив.       Воспоминания наваливаются разом, и сознание мгновенно проясняется — капсула, свет, выстрелы, крик. Кровь на халате, тёплая и липкая. Шприц в теле. Глаза Говарда, широкие от ужаса, и спокойствие мистера Голдена с его собственной верой, что скоро всё будет хорошо.       Так вот что он подразумевал? Такова жизнь после смерти? Серая и неуютная?       Я выдыхаю и пытаюсь по-максимуму приподнять голову, чтобы обвести взглядом помещение. Я действительно лежу на кушетке в центре какой-то комнатушки, и света здесь настолько мало, что я едва могу разглядеть углы. На мне больше нет халата. Волосы — почему-то цвета блонд, — спадают на плечи и грудь. Из одежды на мне чёрные облегающие шорты, в которых я ощущаю себя практически голой, и задравшаяся, такого же цвета, майка, что невольно явила взору уже заживший шрам под желудком. В вену введена капельница, а руки и ноги сцеплены чем-то железным.       Сколько я пролежала в этом безлюдном месте, что ранение успело затянуться, оставив после себя воспоминание в виде шрама?       Голова раскалывается, и я едва успеваю прилечь обратно, когда в помещении вдруг становится слишком светло. Я щурюсь, но свет, словно направленный точно на меня, всё равно проходит сквозь веки.       — Очнулась наконец.       Знакомый голос. Я поворачиваю голову — медленно, потому что шею ломит, — и открываю глаза. В углу комнаты, куда я смотрела только что и где никого не видела, стоит фигура. Я узнаю её не сразу, а когда осознание всплывает в голове, мне почему-то становится тревожно.       Профессор Голден. Мой учитель, наставник, человек, который учил меня верить в науку, а не в чудеса. Он улыбается, и от этой улыбки меня пробивает дрожь. Потому что я никогда не видела его таким. Улыбка слишком широкая, глаза слишком блестящие. И в них нет тепла — только холодный, изучающий интерес, будто я не живой человек, а лабораторная мышь, которая наконец проснулась после инъекции.       — Профессор… — мой голос хрипит и срывается. Я кашляю, и в горле саднит, будто я не пила несколько дней, но я даже пошевелиться нормально не могу, не говоря уже о том, чтобы убрать першение в горле. — Что… Где я?       — В безопасности, — отвечает он, подходя ближе. Его шаги гулко отдаются в пустой комнате. — В очень надёжном месте.       Я невольно сжимаю кулаки, когда профессор останавливается рядом со мной, закрывая своей головой висящий прожектор. Моя грудь начинает тяжело вздыматься от страха, и это не оказывается незамеченным. Пальцы мистера Голдена касаются друг друга, а его взгляд становится чуть спокойнее.       — Ты боишься. Это здоровая реакция, хоть и неприятная, да?       Я интуитивно пытаюсь сесть, но не получается. Руки дрожат. Кожу покалывает, будто под неё запустили миллион крошечных иголок, а по лбу течёт пот. Мужская рука тянется к моему лицу, и я стараюсь уйти от отвратительного касания, но он оказывается быстрее. Пальцы — холодные и сухие — оттягивают моё веко.       — Зрачки реагируют, — бормочет он, склонив голову. — Хорошо. Отлично. Пульс… — он переводит взгляд куда-то за меня, и я предполагаю, что там находится экран. — Сто двадцать один. Немного учащён, но для начала… Да. Всё идёт по плану.       — Какому плану? — выдыхаю я. Голос дрожит — я ненавижу это, но не могу остановиться переживать. — Профессор, я не понимаю. Я была ранена. Пуля… Я должна была…       — Умереть? — он касается моей головы, чтобы пригладить мои волосы, и выпрямляется. — Я же говорил тебе, Аврора. Говорил, что ты начнёшь новую жизнь.       Я смотрю на него, и внутри всё леденеет.       — Что вы сделали? — я дёргаюсь, снова стараясь отползти подальше, но мужские руки даже не думают перестать касаться меня.

Brian Tyler — Into Eternity

      — Ты очень похожа на неё, — как в бреду шепчет профессор, грустно ухмыляясь. — Тебе к лицу новый цвет. Теперь твой родной.       Я жмурюсь, совершенно ничего не понимая.       Когда профессор вдруг отходит, я вновь перевожу на него затуманенный, начавший проясняться, взгляд.       — Мистер Голден, прошу… — мои брови надламываются, а мужчина замирает. — Объясните мне всё.       Он молчит какое-то время, и я уже готовлюсь к тому, что наш разговор действительно оборвался, но резко сказанные старшим слова вдруг ударяют по голове:       — Ты похожа на мою дочь.       Я гулко складываю. Потому что ни о какой дочери ранее я не слышала.       Мне так страшно, что ногти, чуть обломанные, впиваются в кожу.

Терпи.

      Сердце пропускает удар. Я судорожно оглядываюсь и невольно хнычу, когда не замечаю никого, кроме мистера Голдена, вокруг. Услышанный голос не может принадлежать этому мужчине.       — Ей бы исполнилось пятнадцать в этом году, — профессор оборачивается ко мне, и его взгляд заставляет меня забыться. Нет мыслей о том, чей голос я слышала у себя же в голове. Есть только страх, который увеличивается, когда мужчина вновь оказывается возле меня. — Она умерла, когда ей было девять.       И вновь это липкое касание к моей голове.       — Мне кажется, вы бы подружились.       Профессор берёт в руки бумаги и начинает туда что-то записывать, попутно объясняя мне то, что ему так отчаянно хотелось до меня донести. Мне остаётся только смотреть на него снизу вверх, сдерживая слёзы.       — Я, сколько себя помню, всегда хотел сделать для мира что-то, чтобы меня заметили. Что-то настолько стоящее, что моё имя будут вспоминать через сотни лет. И, когда родилась Элизабет, а её мать-прошмандовка оставила её на меня, я понял, что просто обязан чего-то добиться.       Мне не хочется слушать это, но у меня нет выбора. И это так отвратительно, что сердцебиение невольно ощущается…

Слушай.

      … а непонятный голос в голове становится чётче. Я жмурюсь, стараясь абстрагироваться, а когда открываю глаза мистер Голден смотрит точно на меня.       — Все чего-то боятся, да?       — Что?..       — Лиза тоже боялась. Всего на свете. А я работал, мне было не до её капризов. И в один из дней, когда она пришла со школы и сказала, что не защитила свой научный проект, над которым мы с ней старались полгода, потому что ей просто стало страшно… — профессор ухмыляется, а его взгляд немного тупится. Он явно погружается в воспоминания. — Но я не разозлился. Меня вдруг осенило, что это то, что мне нужно. Я всё никак не мог придумать, что мне сделать для мира, чтобы меня признали. А потом понял.       Мужчина резко вытаскивает катетер из моей руки, и я шикаю.       — Я решил, что сделаю сыворотку, которая заблокирует отдел мозга, отвечающий за страх. Никаких операций, только одна пробирка. И большинство человеческих проблем решатся, — профессор присаживается на край кушетки. — И я начал работу. На самом деле, осознание проблемы — уже половина её решения. Я понимал, что мне нужно и какой результат я хочу. И когда первый испытуемый, который боялся высоты, вдруг захотел спрыгнуть с парашютом, я понял, что сработало, — он вдруг неожиданно хмурится. — Правда, его пришлось застрелить, впрочем как и всех до него, чтобы информация не утекла, но зато я наконец был уверен, что сыворотку можно ввести Элизабет.       Профессор снимает свои очки и отводит взгляд, закусывая губу.       — Всё прошло отлично. Элизабет перестала бояться. И я был готов запустить сыворотку в производство, но поздно понял, что просчитался, — мужчина ухмыляется, на секунду бросая на меня отчаянный взгляд. — Представляешь? Я и облажался…       — Что было потом? — сухо спрашиваю я, чувствуя, что истинная причина моего нахождения здесь раскроется уже скоро.       — Элизабет стала меня забывать, — голос становится тише, а взгляд тусклее. Я понимаю, что профессор до сих пор не пережил эту боль. — Я не подумал, просто не подумал о том, что попытки влезть в ее сознание станут проблемой для других нейронных связей. Её мозг просто стал… Оберегать себя, пытаясь «включить» переживания в моменты, когда это было нужно. И для этого ему пришлось жертвовать её собственными воспоминаниями, которые у всех чуть ли не раскинуты по всему мозгу.       Я понимаю, о чём он говорит. Когда-то мы обсуждали мозговые процессы и память, но я и представить не могла, что хранилось за этими переживаниями.       — Она забывала меня. Я просто не учёл, что дети растут и с возрастом они меняются. Не как взрослые. Они… Взрослеют… И в один вечер я вернулся домой, а она… Не встретила меня, — мужчина снова ухмыляется. Грустно и тяжело. — Подкралась сзади и закричала. А я… Я испугался сам. И оттолкнул её. Так, что она упала, ударилась виском и больше не встала.       Я качаю головой, ощущая, как слеза скатывается по щеке. Мне жалко эту невинную девочку…       — Такой абсурд, просто ужас.       … Мне жалко эту невинную девочку, но никак этого мужчину перед собой.       — Причём тут я?       — Дело замяли, но я не смог жить с тем, что убил собственную дочь. Что… Не закончил то, что начал. Я так и не понял, к чему бы привела сыворотка по итогу. Забыла бы меня Лиза полностью? Или я бы смог… Познакомиться с ней заново? — профессор встаёт, держа в руках бумаги и очки, и его голос становится надменным. — И тут появляешься ты. За всё время моей работы в Кембридже мне не предлагали курировать студентов. Бывало всё же, конечно, но я отказывался. А когда мне сказали, что в университет поступила ты — вылитая копия Элизабет, с отцом-алкашом и матерью, да ещё и грезившая наукой, мне вдруг показалось, что это идеальная возможность. Подарок от Бога, если он действительно существует.       — Вы псих.       Я впервые грублю профессору. И сказанное не приносит мне никакого удовольствия, но я осознаю, что это только самая малость того, что мне хочется ему высказать.       — Безумец, решивший, что ему можно вершить чужие судьбы. Решивший ставить эксперименты над собственным ребёнком.       — Может, оно и так, — мужчина жмёт плечами. — Но это уже неважно. Я закончу то, что начал. Я усовершенствовал вакцину. Теперь проблем быть не должно.       Когда профессор отходит к маленькому столику со шприцами, мне вдруг вновь становится страшно. И я вспоминаю событие, которое мы видели с ним вдвоём не так давно.       — Стив не спустит вам этого с рук.       — Вряд ли он поймёт. Ты ведь умерла, — он оборачивается на долю секунды, а я вдруг понимаю: прямо сейчас мои близкие скорбят по мне и даже не догадываются, что я жива. И кто знает, когда мне удастся выбраться из этого страшного места. Если удастся вообще. — Как бы-то ни было, но я доволен своей работой. Ты регенерируешь себя быстрее, твои воспоминания, которые скорее всего сотрутся, мне совершенно не жалко, а твои волосы… Я даже пигмента в вакцину добавил, чтобы ты точно была похожа на Элизабет, — хмыкает, набирая неизвестную жидкость в шприц. — Так, просто моя прихоть, не заморачивайся. Да и светлый цвет тебе к лицу больше, если честно.       Я прикрываю глаза. Мне хочется проснуться, хочется оказаться где угодно, но только не здесь. И я искренне разочаровываюсь, когда, открывая глаза, я вижу перед собой тот же самый серый потолок.       И подошедшего, уже в очках, Голдена.       — Ты слышишь её голос? — вдруг спрашивает профессор.       — Чей?       — Её.

Молчи.

      Я слышу, но не ушами. Не так, как слышат чью-то речь. Иначе — глубоко внутри, будто кто-то включил радио у меня в затылке. Голос — чужой, низкий, вибрирующий — шепчет что-то очень тихо, но я всё равно понимаю каждое слово. Меня начинает трясти. Я будто перестаю ощущать себя единственной в собственном теле, и мистер Голден только по одному моему виду понимает, что попал в точку.       — Ты слышишь. Это хорошо.       — Отпустите меня… Пожалуйста.       — Не в этот раз. Вот завтра, например, твои похороны. Я уже погладил пиджак, потом принесу и покажу тебе, — он улыбается и натягивает на своё лицо маску. — У нас впереди долгие месяцы обучения. На этот раз я не упущу из виду то, что упустил тогда. Финансирование из Германии мне поможет.       — Вы помогаете нацистам?..       Голден жмёт плечами, и делает он это каждый раз так беззаботно, что я начинаю беситься. Пульс увеличивается, а из тела проступает пот.       — Кто ещё кому помогает. Если всё пройдёт гладко и ты не умрёшь, я действительно смогу связаться со Шмидтом напрямую. Пока мы общались косвенно. Ему просто нравится моя идея.       — Вы совсем не понимаете, как это ужасно?.. Они ведь…       — Да плевал я на их мотивы. Мы ведь учёные, Аврора. Ты должна понимать, что всеобщее благо, к которому мы все так хотели прийти, — понятие растяжимое. Старики умрут… — Голден начинает активно жестикулировать. Всё моё внимание зациклено на шприце в его руке. —… А родившиеся потом дети даже не будут знать, что раньше было как-то по-другому.       Я сглатываю и шмыгаю носом.       — У вас крыша едет.       Профессор не отвечает. Лишь поправляет маску, проверяет иглу и наклоняется ко мне.       — Пожалуйста, — шепчу я, стараясь вжаться в кушетку. — Я сделаю что угодно. Только не…       — Всё будет хорошо. Главное не бойся.       Руки и ноги скованы, но я всё равно стараюсь шевелиться, чтобы не дать мужчине вколоть сыворотку. Моя сила, мои знания, моя воля — всё разбивается о грубую силу рук Голдена и холодный металл шприца, игла которого входит в шею. Боль — невыносимая. Она разрывает меня изнутри. Она не похожа на пулю. Не похожа ни на что, что я чувствовала до этого. Это будто кто-то ударил током напрямую в нервные окончания — каждое волокно, каждый синапс кричит, горит и плавится.       Я кричу. Кричу так, что, наверное, слышно на другом конце здания. Судорожно, громко и с отчётливой просьбой помочь. Но на помощь никто не приходит. Потолок плывёт, лампы расплываются в белые пятна. Голос внутри становится оглушительным — он уже не шепчет, он кричит, приказывает, ломает меня, когда я стараюсь извиваться прямо на кушетке.

Прекрати. Делаешь только хуже. Не бойся.

      Сознание уходит, но перед тем, как темнота накрывает меня снова, я слышу голос Голдена — спокойный, удовлетворённый, почти ласковый:       — Отлично. Реакция в пределах ожидаемой. Через час повторим.       А потом — ничего. Только боль и голос, который, кажется, теперь всегда будет со мной.