Часть 2

Улица встретила их приятной ночной прохладой и мягким блеском мокрого после дождя асфальта. Элайджа галантно придержал тяжелую стеклянную дверь ресторана, а затем помог Гермионе накинуть пальто. В его движениях не было ни капли спешки — только абсолютное, убаюкивающее внимание джентльмена. Они не спеша пошли по тихим лондонским улочкам в сторону Тоттенхэма. Город вокруг шумел огнями такси, но здесь, под сенью старых каштанов, казалось, существовал их собственный мир. — Вы знаете, Гермиона, — негромко заговорил Элайджа, подстраивая свой шаг под её размеренный темп, — наша сегодняшняя дискуссия напомнила мне строки старого английского поэта-метафизика. Он писал о том, как редко встречаются души, способные резонировать на одной частоте. «Две высшие точки ума, встретившись в бездне хаоса…» — «...не ищут спасения, но создают свой собственный, нерушимый космос», — тихо, почти шепотом подхватила Гермиона, заканчивая фразу Джона Донна. Она подняла на него глаза, и на её губах заиграла мягкая, восхищенная улыбка. Сердце забилось чуть быстрее. Это было невероятно. Мужчина цитировал редкие, не самые очевидные стихотворные сборники XVII века, которые она когда-то заучивала наизусть в спальне девочек Гриффиндора, пытаясь отвлечься от ужасов грядущей войны. Элайджа остановился под теплым светом уличного фонаря и посмотрел на неё. В его глазах отразилось искреннее, глубокое изумление, смешанное с нарастающим теплом. Он привык, что люди вокруг поверхностны, но эта девушка слой за слоем открывала перед ним сокровища своего разума. — Вы поразительны, — тихо, с какой-то особенной мягкостью произнес он. — Я начинаю думать, что вы знаете все книги мира, мисс Грейнджер. — Далеко не все, — Гермиона слегка покраснела, кутаясь в воротник пальто, но взгляда не отвела. Они подошли к ее дому — старому кирпичному зданию с аккуратным крыльцом. Сюда не долетал шум центральных улиц. Пора было прощаться, но Гермиона внезапно поймала себя на мысли, что совершено не хочет, чтобы этот вечер заканчивался. Ей было безумно одиноко в ее пустой, тихой квартире, где единственным развлечением были летающие чашки и бесконечные думы о прошлом. Ей хотелось пригласить его на чашку чая. Сказать: «Поднимитесь, у меня есть еще пара редких изданий». Но строгая внутренняя отличница, воспитанная в консервативной семье стоматологов, тут же забила в набат. Пригласить мужчину домой на первом же свидании? Это выглядело бы слишком двусмысленно, безнравственно и поспешно. Она боялась, что этот безупречный, благородный джентльмен подумает о ней дурно или решит, что она легкомысленна. Для Гермионы его уважение сейчас имело колоссальную ценность. Она нерешительно замерла на первой ступеньке крыльца, сжимая в кармане пальто ладонь в кулак. Магия внутри нее, чутко реагируя на эмоциональное смятение, выдала легкую волну тепла, которая приятным покалыванием разлилась по телу. Элайджа, заметив её минутное колебание и то, как она робко прикусила губу, лишь мягко улыбнулся. Будучи невероятно чутким и опытным мужчиной, он прекрасно считал её замешательство, но истолковал его по-своему — как очаровательную девичью скромность. Он и сам не хотел уходить, но его принципы чести не позволяли ему торопить события. — Ну что ж, — Элайджа сделал шаг ближе и аккуратно взял её руку в свою. Его ладонь была согревающе теплой. Он поднес её пальцы к губам, запечатлев невесомый, чисто символический поцелуй. — Я благодарен вам за этот вечер, Гермиона. Вы вернули мне веру в то, что в этом мире еще остались по-настоящему глубокие люди. Гермиона выдохнула, чувствуя, как страх показаться навязчивой отступает, сменяясь сладким предвкушением. — Спасибо вам, Элайджа. Это… лучший вечер за очень долгое время. — Могу ли я надеяться на продолжение нашей дискуссии? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Скажем, послезавтра? Я как раз собирался привезти из своего загородного архива одно весьма любопытное издание французских правоведов. Думаю, оно вас заинтересует. — Я буду очень ждать, — искренне ответила она, сияя от счастья. Два дня до новой встречи тянулись для Гермионы невыносимо медленно. Вся её прошлая жизнь была подчинена строгой логике, учебе и выживанию, поэтому внезапный шквал новых, чисто женских эмоций застал её врасплох. У неё практически не было романтического опыта. Весь её скромный багаж отношений сводился к двум мимолетным поцелуям. Первый — с Виктором Крамом на четвертом курсе, который оставил после себя лишь легкое, детское смущение. Второй — с Роном в Тайной комнате, посреди ужаса, адреналина и паники гибнущего мира. Ни то, ни другое не имело ничего общего с тем, что происходило с ней сейчас. Рядом с Элайджей она впервые почувствовала себя не «мозгом команды» и не боевым товарищем, а привлекательной женщиной, которую искренне ценят и уважают. Оставшись одна в тихой квартире, Гермиона буквально не находила себе места. Каждое воспоминание о бархатном голосе, о его безупречных манерах и о том, как его губы коснулись её пальцев, вызывало странный, пугающий и одновременно сладостный трепет внизу живота. Это было не просто интеллектуальное притяжение. Она с удивлением и робким румянцем на щеках ловила себя на мыслях о его сильных руках, о том, как близко он стоял под светом фонаря, и о том, каково это — почувствовать вкус его губ. Настоящее, взрослое возбуждение и томительное предвкушение новой встречи кружили ей голову. Почти неиспользуемая магия Гермионы, чутко реагируя на этот эмоциональный взрыв, переполнялась силой. Из-за того, что палочка была надежно спрятана, запертая энергия требовала выхода, заставляя воздух вокруг девушки едва заметно вибрировать. Когда она думала об Элайдже, её дыхание перехватывало, а кожа покрывалась мурашками, словно от легкого статического разряда. Сборы на свидание превратились в отдельное испытание. Обычно равнодушная к нарядам, Гермиона полностью опустошила свой скромный гардероб. Она трижды переодевалась, критически осматривая себя в зеркале. Ей до безумия хотелось выглядеть безупречно. В итоге выбор пал на мягкое трикотажное платье изумрудного цвета, которое выгодно подчеркивало фигуру, и аккуратные туфли на небольшом каблуке. Она потратила почти час, пытаясь укротить свои непослушные каштановые кудри, бережно укладывая их мягкими волнами у лица. Нанося на запястья едва уловимые духи с нотами ванили и корицы, Гермиона заметила, как сильно блестят её глаза, а на щеках горит естественный, яркий румянец. Сердце колотилось в ушах, как сумасшедшее. «Гермиона Грейнджер, возьми себя в руки, ты ведешь себя как глупая первокурсница перед Святочным балом», — мысленно пристыдила она себя, глубоко вздыхая. Но строгий голос разума пасовал перед этим всепоглощающим, томительным ожиданием. Ей безумно хотелось поскорее выйти из дома, чтобы снова раствориться в умных разговорах и чарующем внимании этого невероятного мужчины. Элайджа пригласил её в закрытый клуб «The Travelers» в Мейфэре. Это место было скрыто от глаз широкой публики за массивной дубовой дверью без вывески. Внутри пахло дорогим табаком, пчелиным воском и старой кожей. Вдоль стен тянулись дубовые стеллажи, забитые старинными книгами, а в центре зала уютно потрескивал огромный мраморный камин, отбрасывая мягкие золотистые блики на тяжелые портьеры. Когда Гермиона вошла, Элайджа уже ждал её уединенного столика в глубине зала. Он поднялся навстречу, и Гермиона заметила, как на долю секунды его безупречная маска спокойствия дрогнула. Его взгляд, обычно сдержанный и проницательный, полыхнул искренним, глубоким восхищением. Изумрудный цвет платья невероятно шел к её каштановым волосам, а мягкие волны кудрей делали её образ удивительно нежным. — Вы ослепительны, Гермиона, — тихо произнес он. Его голос прозвучал чуть ниже обычного. Он аккуратно взял её за руку, и это мимолетное прикосновение к обнаженному запястью отозвалось в теле Гермионы сладкой, горячей волной. Внутреннее магическое ядро испуганно и сладостно сжалось, а пульс мгновенно участился. Она мягко присела в глубокое кожаное кресло, стараясь скрыть, как сильно дрожат её пальцы. — Спасибо, Элайджа. Здесь… потрясающе, — улыбнулась она, судорожно пытаясь вернуть себе привычную ментальную стойкость. — Я знал, что вы оцените, — Майклсон сел напротив, и между ними вновь воцарилась та удивительная атмосфера доверия, которая возникла еще в первую встречу. На столе уже стоял чайный прибор и бокал темного портвейна для него. Но главным украшением стола была небольшая, обернутая в потемневший шелк книга. — Обещанный трактат? — глаза Гермионы мгновенно загорелись тем самым живым, исследовательским блеском, который так очаровал Элайджу. — Именно. Комментарии к Салической правде, французское издание четырнадцатого века, — Элайджа бережно пододвинул фолиант к ней. — Обратите внимание на маргиналии на полях. Их оставил один из судебных магистров того времени. Гермиона осторожно прикоснулась к древней коже переплета. Её пальцы находились всего в нескольких сантиметрах от руки Элайджи. Напряжение между ними росло, но это был не пугающий контраст, а тонкий, пьянящий флирт двух умных людей. Они погрузились в чтение и обсуждение. Гермиона перелистывала пожелтевшие страницы, её голос чуть вибрировал от волнения, когда она анализировала латинские юридические термины, а Элайджа слушал её, подперев подбородок рукой, и не сводил с неё глаз. Он поражался тому, как в одной девушке может сочетаться такая строгая, блестящая логика и невероятная, трепетная женственность. Каждый раз, когда она вскидывала на него глаза, доказывая очередную историческую теорию, Элайджа ловил себя на мысли, что её близость пьянит его сильнее любого вина. Ему хотелось протянуть руку, коснуться её щеки, на которой горел яркий румянец, но он сознательно удерживал себя. Это предвкушение, эта ментальная игра и робкие, мимолетные взгляды доставляли Первородному забытое, почти человеческое наслаждение. Гермиона же, споря о средневековом праве, то и дело сбивалась с мысли, когда её взгляд падал на красивые, четко очерченные губы Элайджи. Внутри неё бушевал настоящий пожар из чистого, взрослого возбуждения и девичьего страха сделать неверный шаг. Она безумно хотела, чтобы он обнял её, но сама мысль об этом заставляла её сердце колотиться где-то в горле. Они провели так несколько часов — наедине друг с другом, отгороженные от всего мира стеллажами книг и теплом камина, ведя тонкую, интеллектуальную игру, под которой лавой бурлило взаимное, пока еще невысказанное притяжение. Гермиона перевернула хрупкую страницу, на которой чернила магистра расплылись от времени, и указала на сложную латинскую аббревиатуру. — Посмотрите сюда, Элайджа. Здесь используется термин «potestas», но в совершенно нетипичном контексте. Это не просто власть, это... Она не закончила. Элайджа наклонился ближе, чтобы рассмотреть строчку, и его ладонь накрыла её пальцы, придерживая непослушный край старинного пергамента. Их кожа соприкоснулась. Прикосновение затянулось — его пальцы мягко переплелись с её пальцами, оставаясь неподвижными. Гермиону словно пробило током. Собственная магия внутри неё испуганно и сладостно сжалась, а по венам разлился концентрированный, обжигающий жар. Воздух между ними будто стал гуще. Время замедлило свой ход: потрескивание поленьев в камине ушло на задний план, а глухой стук собственного сердца, казалось, заполнил всю комнату. Грейнджер замерла, боясь даже вздохнуть. Она медленно подняла голову. Элайджа не убирал руки. Он смотрел на неё в упор — темно-карие глаза Первородного потемнели еще сильнее, в них читалось глубокое, почти осязаемое напряжение. На его безупречном лице не осталось и следа привычной светской отстраненности. Он ловил каждый вдох Гермионы, завороженный её близостью и той чистой, невероятной энергией, которая исходила от неё. Взаимное предвкушение, копившееся эти два дня, достигло своего пика. Гермиона чувствовала, как сильно горит её лицо. Мысли путались, латынь начисто вылетела из головы, уступая место оглушительному, взрослому возбуждению. Ей безумно хотелось податься вперед, сократить те жалкие сантиметры, что разделяли их губы, но волна внезапного смущения сковала тело. Она робко опустила взгляд на их переплетенные пальцы и мягко, с явным усилием высвободила свою руку, пряча её в складках изумрудного платья. Привычная защитная броня строгой отличницы отчаянно пыталась спасти положение. — Извините, — едва слышно прошептала она, судорожно сглотнув. — Я… я сбилась с мысли. Элайджа, заметив её сильное смущение и то, как очаровательно затрепетали её ресницы, тут же отстранился на пару сантиметров, возвращая ей личное пространство. На его губах появилась мягкая, успокаивающая и бесконечно нежная улыбка. Он оценил её скромность, и это сделало Гермиону в его глазах еще более особенной. — Вам совершенно не за что извиняться, Гермиона, — его низкий бархатный голос подействовал на неё как успокаивающее зелье. — Текст действительно сложный. Пожалуй, нам обоим стоит сделать небольшой перерыв. Он аккуратно закрыл фолиант, давая ей возможность прийти в себя, но его взгляд по-прежнему не выпускал её из плена, обещая, что эта недосказанность между ними обязательно найдет свое продолжение. — Знаете, Элайджа, — Гермиона сделала небольшой глоток чая, чувствуя, как тепло напитка помогает вернуть самообладание. — Вы так тонко понимаете старинные тексты. Кажется, вы посвятили этому целую жизнь. Но вы так мало рассказываете о себе. У вас большая семья? Элайджа слегка улыбнулся. Он откинулся на спинку кресла, задумчиво покачивая в руке бокал с портвейном. — У меня… сложная семья, Гермиона, — мягко ответил он. — Нас несколько братьев и сестра. Мы очень привязаны друг к другу, но наши отношения часто напоминают поле битвы. Мой младший брат, Никлаус, обладает крайне сложным, бунтарским характером. Всю жизнь я пытаюсь сдерживать его порывы и защищать тех, кто нам дорог. Порой это отнимает все силы. Гермиона сочувственно кивнула. В её памяти мгновенно всплыли Гарри и Рон, вечные споры, мальчишеское упрямство и то, как ей самой годами приходилось быть голосом разума в их трио. — Мне это знакомо, — тихо произнесла она, глядя на пламя в камине. — Мои самые близкие друзья тоже были мне как братья. И мне часто приходилось собирать их вещи, залечивать их раны и напоминать о благоразумии. Когда берешь на себя ответственность за других, на личную жизнь почти не остается времени. Элайджа внимательно посмотрел на нее. Тема плавно, почти незаметно коснулась того, что оба так тщательно обходили стороной. — На личную жизнь? — переспросил он, и в его голосе прозвучал искренний интерес. — Неужели такая удивительная, глубокая девушка, как вы, сознательно лишала себя простых человеческих радостей? Отношения — это ведь не только ответственность, это еще и тихая гавань. Гермиона горько и коротко усмехнулась. Она опустила взгляд на свои руки, перебирая пальцами край чайного блюдца. — В моем мире… в моем прошлом все было слишком сложно, Элайджа. Вокруг было много шума, долга, ожиданий. Мужчины, которые были рядом… они видели во мне только друга. Надежное плечо. Умную Грейнджер, которая всегда знает, что делать. Но никто из них не пытался заглянуть глубже. — Значит, они были слепы, — твердо и без тени сомнения произнес Майклсон. Он подался вперед, сокращая расстояние между ними. — Понять и оценить масштаб вашей личности — это редкий дар, Гермиона. Но еще больший дар — позволить себе быть просто женщиной рядом с кем-то. Неужели никто не пытался доказать вам это? Гермиона почувствовала, как к щекам снова подступает жар, но на этот раз от абсолютной, обнаженной искренности этого разговора. Ей было легко с ним. Его вежливый, но настойчивый интерес не выглядел пошло. Он вел эту беседу так аккуратно, словно перелистывал страницы редкого фолианта, боясь повредить переплет. — Дело не только в них, — Гермиона глубоко вздохнула, решившись на признание, которое раньше не доверила бы никому. Ей было важно быть честной с этим невероятным мужчиной. — Дело во мне. Я всегда пряталась за книги. Мне казалось, что формулы, законы и правила — это безопасно. А чувства… чувства не поддаются логике. И если быть до конца откровенной… Она сделала паузу, ее сердце застучало быстрее, а магия внутри встрепенулась, отзываясь на внутренний трепет. Гермиона подняла глаза и прямо посмотрела в темные, полные понимания глаза Элайджи. — У меня никогда не было настоящих отношений, Элайджа. Вообще. Были лишь… пара мимолетных, почти случайных поцелуев, которые ничего не значили. Я совершенно не умею этого делать. Я не знаю, как быть кем-то большим, чем просто хорошим собеседником. Она замолчала, внезапно испугавшись собственной смелости, и замерла в ожидании его реакции. Элайджа на секунду замер. За тысячу лет своей долгой жизни Первородный вампир привык к маскам, интригам и фальши, которыми люди так часто окружали тему привязанности. Он видел утонченный флирт при дворах королей, расчетливые союзы и мимолетные страсти. Но эта поразительная, кристально чистая честность молодой девушки застала его врасплох. Он смотрел на то, как Гермиона робко опустила ресницы, как на её щеках разгорелся густой румянец и как судорожно вздохнула её грудь после этого признания. В её словах не было кокетства. Перед ним сидел человек редчайшей душевной чистоты и феноменального разума, который всю жизнь отдавал себя другим, так и не узнав, каково это — быть любимой. И эта хрупкая уязвимость в сочетании с её блестящим интеллектом окончательно покорила Древнего. — Вы удивительны, Гермиона, — тихо, с глубоким внутренним трепетом произнес Элайджа. — Ваша честность — это редкое сокровище. Тот, кто в будущем заслужит ваше доверие, станет самым счастливым человеком. Гермиона подняла на него глаза, полные смущения. Ошеломленная собственной внезапной откровенностью, она вдруг остро почувствовала, как сильно бьется её сердце. Магия внутри неё испуганно встрепенулась от избытка чувств. Грейнджер показалось, что она открыла этому невероятному мужчине слишком много. Строгая отличница внутри неё запаниковала. — Извините, Элайджа, — она неловко улыбнулась, поправляя ремешок сумочки. — Кажется, я… слишком разговорилась. Уже довольно поздно. Мне, пожалуй, пора домой. — Конечно, — Майклсон мгновенно поднялся, безупречно скрывая свое нежелание прерывать этот вечер. — Позвольте мне проводить вас. Дорога до Тоттенхэма в закрытом салоне его элегантного автомобиля прошла в уютном, но звенящем от напряжения молчании. Они изредка переглядывались, и в этих взглядах читалось столько недосказанного, что воздух в машине казался наэлектризованным. Томительное предвкушение, подогретое признанием Гермионы, окутало их плотным коконом. Когда машина мягко затормозила у её дома, Элайджа вышел и галантно открыл перед ней дверцу, подавая руку. Они вместе поднялись по ступеням крыльца. Ночной Лондон вокруг затих. Гермиона повернулась к нему, сжимая сумочку обеими руками. Напряжение между ними у порога достигло своего пика, став почти осязаемым. Она стояла так близко, что чувствовала тепло его тела и улавливала тонкий аромат его парфюма. Ей безумно, до головокружения хотелось, чтобы он нарушил её статистику и поцеловал её. Возбуждение затаилось в её груди, перехватывая дыхание. Элайджа наклонился ближе. На мгновение Гермиона зажмурилась, уверенная, что сейчас всё случится. Но Майклсон, помня о её признании и безгранично уважая её чистоту, сознательно сдержал свой порыв. Он не хотел торопиться. Он хотел, чтобы она чувствовала себя в абсолютной безопасности. Первородный лишь коснулся губами её щеки — мимолетно, трепетно и бесконечно нежно, отчего у Гермионы по коже пробежали огромные мурашки, а пальцы сладостно покалывало от отозвавшейся магии. — Доброй ночи, Гермиона, — тихо выдохнул он ей в самые губы, прежде чем отстраниться. — Я буду считать часы до нашей следующей встречи. — Доброй ночи, Элайджа, — едва слышно прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног от этого невысказанного обещания.