Часть 3

Гермиона тихо закрыла за собой массивную входную дверь квартиры и с глухим стуком прижалась к ней спиной. Сумочка выпала из её ослабевших пальцев, глухо приземлившись на ковер в прихожей. В прихожей царил полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом уличного фонаря через оконное стекло, но Грейнджер не спешила зажигать свет. Она медленно подняла дрожащую руку и коснулась пальцами собственной щеки — именно того места, где всего несколько минут назад запечатлелся мимолетный, целомудренный поцелуй Элайджи. Кожа там до сих пор горела, словно от слабого термического ожога. Гермиона прикрыла глаза, и перед её внутренним взором мгновенно возник его образ: безупречно очерченные губы, потемневший от сдерживаемой страсти взгляд карих глаз и та невероятная, бережная нежность, с которой он отстранился. Этот мужчина не просто выслушал её интимное признание о полном отсутствии опыта — он принял его как величайшую ценность, защитив её от её собственного страха показаться глупой или легкомысленной. В груди у Гермионы разливалось такое концентрированное, горячее и сладкое чувство, какого она не знала за все свои девятнадцать лет. Это было чистое, взрослое возбуждение, смешанное с ликующим предвкушением. Впервые в жизни её не пугала неизвестность. Ей хотелось кричать от переполнявшего её восторга. Воздух в прихожей стал теплым и плотным. Каждая клеточка её тела вибрировала от переизбытка энергии, которая волнами расходилась от неё во все стороны. Это не был разрушительный стихийный выброс, какой случался в детстве — это было чистое, гармоничное торжество жизни, созвучное её бьющемуся сердцу. Гермиона сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь унять приятную дрожь в коленях, и наконец сделала шаг вперед. Она разулась, прошла в гостиную и без сил опустилась на диван, подтянув колени к груди. На журнальном столике лежал её блокнот, исписанный хрониками Тюдоров, но сейчас вся эта история казалась ей бесконечно далекой. Настоящая, осязаемая жизнь происходила здесь и сейчас. И центром этой жизни, к её собственному удивлению, стал загадочный, невероятный магловский коллекционер Элайджа Майклсон. Она улыбнулась в темноту, кутаясь в подол своего изумрудного платья. Ждать следующей встречи оставалось меньше двух суток. Этой ночью Гермионе впервые в жизни приснился эротический сон. До сих пор её ночные кошмары были сотканы из зелёных вспышек, криков, холодных стен поместья Малфоев и удушающего страха войны. Но сегодня сознание, подогретое невиданным ранее женским возбуждением, нарисовало совершенно иную картину — чувственную, пугающую своей откровенностью и невероятно осязаемую. Ей снился полумрак закрытого клуба. В камине с тихим шорохом оседали угли, а воздух вокруг был густым и неестественно горячим. Она сидела в том самом кожаном кресле, но изумрудное платье во сне казалось слишком тонким, почти невесомым. Элайджа стоял позади неё. Его руки — сильные, с красивыми длинными пальцами — медленно скользнули с её плеч вниз. Гермиона почувствовала, как ткань платья соскальзывает, обнажая кожу, и от этого прикосновения по её телу разбежались миллиарды обжигающих искр. Собственная магия во сне не пряталась, она окутывала их обоих горячим коконом, связывая их дыхание в один безумный ритм. Элайджа наклонился к её уху. Его бархатный голос тихо цитировал стихи, но слова плавно превращались в жаркие, тягучие поцелуи на её шее. Обойдя кресло, одной рукой он поднял ее и мягко прижал её за талию к себе, а пальцы другой скользнули выше, очерчивая изгиб её бедра сквозь шелк, поднимаясь к обнаженной ключице и заставляя Гермиону во сне судорожно выгнуться навстречу этому теплу. Внутри всё сладостно, мучительно сжалось от оглушительного, незнакомого доселе вожделения. Каждое движение его рук отзывалось внизу живота тяжелой, пульсирующей волной. Он медленно развернул её к себе, его губы оказались в миллиметре от её губ, обжигая дыханием и обещая подарить тот самый долгожданный, глубокий поцелуй… Гермиона резко открыла глаза и села на постели. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, простыни были полностью сбиты и перекручены, а дыхание — частым и прерывистым. Комнату заливал бледный утренний свет лондонского солнца. Она уткнулась лицом в ладони, чувствуя, как щёки буквально полыхают от смущения. Ночная сорочка слегка промокла, а тело до сих пор помнило фантомные, пугающе реалистичные прикосновения из сна. Внизу живота всё ещё вибрировало сладкое, томительное эхо ночного возбуждения, заставляя мышцы внутри непроизвольно сжиматься. Она впервые проснулась не от ужаса, а от зашкаливающего, чистого удовольствия, физически ощущая, как сильно она хочет этого мужчину. Час спустя Гермиона уже шла по прохладным улицам к букинистической лавке. Вся её собранность испарилась: она буквально светилась изнутри, на губах блуждала мечтательная улыбка, а глаза блестели так ярко, что прохожие невольно оборачивались ей вслед. Каждое движение при ходьбе напоминало ей о ночных ощущениях, заставляя сердце биться чаще. Её обычно ворчливый начальник, мистер Бернард, магл преклонных лет с вечно недовольным лицом, подозрительно прищурился, когда она вошла. — Мисс Грейнджер, вы сегодня подозрительно сияете. Надеюсь, эта юношеская ветреность не помешает вам разобрать коробки с немецкой периодикой? — Ни в коем случае, мистер Бернард, — весело отозвалась Гермиона, вешая пальто и чувствуя, как магия внутри неё радостно и послушно пульсирует, наполняя её силами. В середине дня, когда Гермиона увлечённо каталогизировала книги, колокольчик над входной дверью звякнул. В лавку вошел курьер в строгой форме, держа в руках роскошный, огромный букет свежих белых роз. От них исходил тонкий, благородный аромат, мгновенно заполнивший пыльное помещение магазина. — Мисс Гермиона Грейнджер? Вам просили передать, — вежливо произнёс парень. Смущённый мистер Бернард лишь тактично кашлянул и отвернулся к своему столу. Гермиона с замиранием сердца приняла букет. Среди неных лепестков белела небольшая плотная карточка из дорогой бумаги. Она аккуратно открыла её и узнала безупречный, летящий почерк Элайджи. На карточке красовалась строчка из знаменитого сонета Уильяма Шекспира: «Любовь — не кукла жалкой старины, хотя б у ней под лезвием косы бледнели губы, щеки и усы... Она ведет нас к самому концу. Считаю минуты до нашей встречи, Гермиона. Э.М.» Гермиона прижала записку к груди, вдыхая аромат роз. Сон, букет, его слова — всё это складывалось в какую-то невероятную сказку, от которой кружилась голова. Ожидание следующего вечера теперь казалось сладкой, упоительной пыткой, а тело требовало реальных прикосновений вместо снов. Элайджа Майклсон всегда гордился своим самообладанием, но эти два дня изменили всё. Образ Гермионы — её блестящий ум, кристальная честность и та особенная, притягательная энергия, которую он чувствовал рядом с ней — не выходил у него из головы. Первородный поймал себя на мысли, что больше не хочет ждать назначенного времени. Ему хотелось увидеть её прямо сейчас, удивить и показать то, что скрыто от глаз обычных людей. Около четырех часов вечера, когда солнце в Лондоне начало медленно клониться к закату, у дверей букинистической лавки мистера Бернарда мягко затормозил роскошный черный автомобиль. Гермиона в этот момент стояла у верхних полок стремянки, расставляя книги. Колокольчик над дверью звякнул, и она обернулась. На пороге стоял Элайджа. В безупречном темно-сером пальто, с легкой, почти мальчишеской улыбкой на губах, он выглядел настолько невероятно, что у Гермионы перехватило дыхание. Картинки из её ночного эротического сна мгновенно вспыхнули в памяти, заставив сердце бешено заколотиться, а волну густого румянца — залить щеки и шею. Магия внутри неё от неожиданности сладостно встрепенулась, обдав тело волной жара. — Элайджа? — удивленно выдохнула она, быстро спускаясь со стремянки. — Но ведь наше свидание только завтра… — Простите мне это самоуправство, Гермиона, — его низкий голос окутал её, как дорогой бархат. Он сделал шаг навстречу, и его карие глаза потемнели от восхищения, когда он заметил, как блестят её глаза. — Но я подумал, что ждать до завтра — это непозволительная роскошь. Я хочу украсть вас с работы прямо сейчас, если ваш начальник не будет против. Я приготовил для вас сюрприз. Мистер Бернард, оценив статус гостя и сияющий вид своей помощницы, лишь великодушно махнул рукой, отпуская её пораньше. Уже через несколько минут Гермиона сидела на кожаном сиденье его автомобиля. Машина плавно покидала шумный Лондон, направляясь в сторону уединенного пригорода. Напряжение в салоне было осязаемым: Гермиона то и дело бросала взгляды на его красивые руки на руле, борясь с накатывающим взрослым возбуждением, а Элайджа аккуратно поддерживал легкую беседу, предвкушая её реакцию. Спустя полчаса автомобиль въехал на территорию старинного, скрытого за вековыми деревьями поместья. Дом дышал историей и аристократизмом. Элайджа помог Гермионе выйти, и, мягко придерживая её за талию — отчего у неё по коже мгновенно пробежали огромные мурашки, а внизу живота всё сладостно сжалось, — повел внутрь. Они миновали просторный холл и остановились перед высокими двустворчатыми дверями из темного дерева. — Я обещал показать вам что-то по-настоящему красивое, — тихо произнес Элайджа, глядя ей прямо в глаза. Он толкнул двери, и Гермиона замерла, не в силах вымолвить ни слова. Перед ней открылась колоссальная, двухъярусная личная библиотека. Стены от пола до высоченных потолков были уставлены стеллажами, на которых покоились тысячи старинных фолиантов в кожаных и шелковых переплетах. Мягкий свет из огромных арочных окон падал на тяжелые дубовые столы, ковры и удобные кресла у камина. В воздухе стоял неповторимый, упоительный аромат старой бумаги, благородного дерева и воска — настоящий рай, созданный Первородным за века его жизни. — Боже мой… — прошептала Гермиона, её глаза расширились от детского восторга и благоговения. Она сделала шаг вперед, совершенно забыв обо всем на свете. — Элайджа, это… это самое прекрасное место, которое я видела в своей жизни. Майклсон смотрел не на книги — он смотрел на неё. На то, как трепетно вздымается её грудь, как блестят её глаза и как сильно она восхищена. Он медленно подошел к ней со спины, почти вплотную повторив мизансцену из её ночного сна. Гермиона почувствовала кожей его теплое дыхание, и её колени мгновенно подогнулись от накатившей волны острого, нестерпимого желания.