Часть 24

Утро застало Гермиону Грейнджер в том же облачении, в каком она была перед ритуалом: черные джинсы и черная кофта, пропитанные уже засохшей кровью. Видимо ее оставили отдахать так боясь потревожить. Элайджа сидел напротив, в глубоком кресле у кровати. Всю ночь его сжигала ярость, перемешанная с удушающим чувством предательства. Каждый час ожидания в этом кресле был для него изощренной пыткой. В его груди горел пожар, но внешне он оставался неподвижным, как каменное изваяние. Ему до безумия, до дрожи в руках нетерпелось сорвать эту маску тишины. Ответы были нужны ему как воздух, даже если они окончательно добьют его. Он решил быть жестким и решительным. — Гермиона, посмотри на меня, — его низкий бархатный голос вибрировал от колоссального, сдерживаемого внутреннего напряжения. — Я безгранично люблю тебя. Я принял твою жертву, твою новую природу и твою силу. Но я прошу тебя… скажи мне честно. Хватит тайн. — Я видел тот момент в спальне, Гермиона. Я слышал твоё дыхание на его шее и видел его кровь на твоих губах. Двусмысленность слов Никлауса выжигает меня изнутри. Ответь мне прямо сейчас, глядя в глаза: спала ли ты с ним? Было ли между вами то, что должно принадлежать только мне? Ты хочешь его? — Между нами ничего не было! Ничего! Я почти не помню ничего после обращения, только голод! — вскинулась Гермиона, и её крик, сорвавшийся на отчаянный, надрывный хрип, эхом ударился о стены спальни. Её магия причудливо переплетённая с первородной кровью, яростно полыхнула в её венах, заставив воздух в комнате на секунду буквально заискрить. Она тяжело дышала, глядя ему прямо в глаза с безумной гриффиндорской искренностью. Элайджа даже не вздрогнул. На безупречном аристократическом лице Майклсона-старшего проступила пугающая, мёртвая маска ледяного спокойствия. — Это ответ не на все вопросы, Гермиона, — тихо, с глухой, вибрирующей бархатной хрипотцой в голосе произнёс Первородный. Его карие глаза оставались темными, но в них больше не было ярости — только глубокая, выжигающая изнутри бездна. — Ты ответила за своё тело. Но ты промолчала о том, что происходит в твоей голове. Так ты хочешь его или нет? Гермиона внезапно затихла. Строгая, уверенная в себе отличница внутри неё окончательно капитулировала перед новой, пугающей реальностью вампиризма. Когда она была человеком, всё казалось ей кристально чётким и структурированным: она точно знала, чего хочет, кого любит и ради кого готова пожертвовать половиной своей светлой души у камина в Лондоне. Но теперь, после перерождения, её чувства были обострены в тысячи раз, превратившись в неуправляемый, хаотичный шторм. То слияние, их дыхание с Клаусом во время интимного обмена кровью, их откровенное общение обнажило перед ней изломанную изнанку гибрида, его вековое одиночество и тёмную, дикую силу. И это новое, пугающее притяжение к брату своего мужчины, смешанное с безумием расколотой души, сейчас пульсировало внизу её живота тяжёлым, концентрированным током. Она хотела сказать «нет». Она должна была выкрикнуть, что любит только его. Но новая, безжалостная честность вампира заставила её прикусить губу. Она сама не знала ответ. Гермиона молчала, не в силах солгать ему в лицо, и это молчание оглушительным взрывом раздалось в тишине спальни. Элайджа неотрывно смотрел на её опущенную голову. Секунды текли как расплавленный свинец. В его первородном сердце музыка ревности собственника завершила свой смертоносный марш, оставляя после себя лишь пепел разочарования. Он понял всё без слов. Доступ к её новой, тёмной личности действительно оказался закрыт для него. Он плавно, бесшумно поднялся с постели, поправил воротник своей безупречной белой рубашки и, даже не взглянув на неё, стремительным шагом направился к выходу. Тяжёлая дубовая дверь вылетела мнгновенно оставляя Гермиону один на один со своим обострённым, пугающим безумием в пустой комнате особняка Французского квартала. Клаус Майклсон в этот момент только-только переступил порог особняка, возвращаясь со своих утренних дел в городе. Он абсолютно ничего не понимал. Он не знал, о чём именно они говорили наверху, и не догадывался, какой страшный, ломающий разговор произошёл между влюблёнными. На его лице играла привычная, слегка ленивая ухмылка, которая мгновенно стёрлась, стоило ему увидеть спускающегося по лестнице Элайджу. Старший брат выглядел как каменное изваяние. На его безупречном аристократичном лице застыла пугающая, мёртвая маска, а в карих глазах отражалась выжженная дотла пустота. Они столкнулись прямо у дверей холла. Клаус удивлённо приподнял бровь, собираясь отпустить очередную ехидную шутку, но Элайджа даже не остановился. Он лишь на секунду замер рядом с гибридом, бросил на него леденящий, пустой взгляд и глухо, сквозь зубы бросил: — Я ухожу. Особняк и… Гермиона отныне на твоём попечении, раз уж твоё присутствие укрощает её безумие лучше, чем моя любовь. Сейчас она — твоя забота. Массивные дубовые двери с грохотом сломались когда он их закрывал. Клаус застыл посреди холла, ошеломлённо глядя на закрытую дверь. Вся его спесь испарилась за долю секунды, уступая место искренней, глубокой тактической тревоге. Клаус сам не знал, что именно произошло между ними, но вековая паранойя и чутьё вожака подсказали ему: случилась катастрофа. Помня об их ночном нерушимом уговоре защищать её, гибрид стремительно развернулся и быстрыми, бесшумными вампирскими шагами бросился вверх по лестнице, направляясь в её спальню. Гермиона сидела посреди кровати сжавшись в крошечный, хрупкий комок. Из груди вырвались громкие, надрывные и безутешные рыдания. Она плакала навзрыд, закрыв лицо руками. Она понимала, что её честность уничтожила их идеальный мир. Клаус бесшумно подошёл к кровати, опустился на край и ласково, но невероятно уверенно привлёк дрожащую Гермиону к себе. Он крепко прижал её хрупкое тело к своей широкой, согревающей груди, укрывая от всего мира. Его большая ладонь легла на её спину, медленно, баюкающим движением оглаживая её. — Тише, милая. Тихо, я здесь, — вкрадчиво, с бесконечной нежностью шептал Клаус ей в самые кудри, пахнущие ванилью, пока его пальцы бережно гладили её по голове, усмиряя хаотичные серебряные искры её магии. — Выплачь это. Я держу тебя. Ты не сойдёшь с ума, я обещал. Мы со всем справимся. По бледной коже шеи и ключиц непрерывным потоком катились горячие, обжигающие слёзы. Прежней Золотой девочки больше не существовало, а новая её изнанка принесла лишь разрушение. Клаус Майклсон сидел на краю кровати, бережно прижимая её хрупкое тело к своей широкой, согревающей груди. Его большая ладонь медленно, успокаивающе оглаживала её спину, пытаясь своим вековым теплом заглушить эту бурю. От этого мощного, заземляющего прикосновения по коже Гермионы прокатилась волна огромных покалывающих мурашек, а внизу живота всё сладостно и крепко сжалось, но её разум продолжал плавиться в огне обострённых вампирских чувств. Внезапно Гермиона резко отстранилась от его груди. Она убрала руки от лица, и Клаус невольно вздрогнул — её карие зрачки были полностью затоплены зловещей, хищной темнотой, в которой плескалось абсолютное, первобытное безумие расколотой Авадой души. Она вцепилась своими тонкими, ледяными пальцами в воротник его кожаной куртки, тяжело, рвано дыша ему прямо в губы и обжигая шею своим горячим дыханием. — Избавь мир от меня, Клаус… — сорванным, надломленным и пугающе умоляющим шёпотом выдохнула Золотая девочка, заглядывая в самую глубь его глаз. — Пожалуйста. Убей меня. Вырви мне сердце или вонзи этот проклятый кол! Я не хочу этой вечности! Я стёрла память родителям, я напала на Гарри, я разбила сердце Элайдже… Я превращаюсь в монстра! Моя душа мертва, и я больше не могу выносить эту звенящую, чёрную пустоту внутри себя! Избавь меня от этого кошмара, я умоляю тебя! Клаус Майклсон, веками хладнокровно проливавший кровь и заставлявший трепетать целые города, в эту секунду почувствовал, как его собственное древнее сердце пропустило удар. Он абсолютно не знал, что именно произошло между ней и Элайджей, но масштаб её дикого, сокрушительного отчаяния ударил по его инстинктам вожака с силой шторма. Он обещал быть её совестью. Он обещал держать её за руку на самом краю бездны. И он не собирался нарушать своё нерушимое первородное слово. Вместо того чтобы потянуться к кинжалу или ответить на её безумный ультиматум, Клаус сделал то единственное, что могло удержать её распадающийся разум от окончательного краха. Он резко, властно подался вперёд и обнял Гермиону так сильно, на сколько вообще было способно его Первородное, гибридное тело. Его мощные, стальные руки сомкнулись вокруг её талии и лопаток, намертво вжимая её хрупкую грудь в свое широкое тело, буквально лишая её возможности пошевелиться или сделать вдох. Клаус обхватил её с такой запредельной, концентрированной силой, словно пытался физически удержать осколки её расколотой души внутри её бледного тела, не позволяя им окончательно превратиться в пепел. — Нет, Гермиона! Даже не думай об этом! — ледяным, но вибрирующим от бешеной, удушающей нежности и боли за неё тоном прорычал Клаус ей прямо в кудри, пахнущие ванилью. Он уткнулся носом в её шею, оглаживая руками её подрагивающие бёдра и спину, делясь всей своей вековой стабильностью бессмертного монстра. От этого запредельного, собственнического и спасительного давления у Гермионы перехватило дыхание, мышцы её тела сладостно и крепко сжались от нахлынувшего коктейля из хмельной вампирской истомы и облегчения. — Ты не умрёшь, слышишь меня?! — горячо выдохнул гибрид, сильнее вжимая её в себя. — Я не позволю тебе исчезнуть. Мне плевать на всех и на глупую гордость Элайджи. Ты выиграла эту войну для всех, и теперь ты будешь жить. Я держу тебя, милая. Я держу тебя, и я не отпущу, пока эта тьма внутри тебя не сдастся. Гермиона беспомощно обмякла в его железных объятиях, судорожно утыкаясь носом в его плечо. Её громкие, надрывные рыдания постепенно сменялись тихими, изнурёнными всхлипами, а концентрированное тепло его тела медленно возвращало её измученный разум обратно к свету. Гермиона замерла в его железных, удушающих объятиях всего на секунду, тяжело и рвано дыша ему в самую шею. Плотный, горячий воздух спальни, казалось, окончательно превратился в жидкое стекло. И в этой звенящей бездне абсолютного отчаяния, когда её расколотая Авадой душа требовала небытия, а обострённые вампирские чувства разрывали разум изнутри, в ней проснулся единственный, первобытный физиологический порыв. Ей нужно было заглушить эту ментальную боль осязаемой, дикой и запредельной реальностью. Она резко вскинула голову. Её карие глаза, полностью затопленные хищной темнотой, встретились со светлыми, ошеломлёнными зрачками гибрида. И прежде чем Клаус успел осознать перемену, Гермиона рванулась вперёд и поцеловала его — так неистово, дико и отчаянно, словно пыталась сожрать его дыхание, полностью растворяясь в этой запретной вспышке страсти. Клаус хрипло, утробно выдохнул прямо ей в рот, и вся его вековая стабильность вожака в ту же секунду превратилась в пепел. Напряжение погони, тайный ночной пакт и сокрушительная сила этой девчонки взорвались внутри него ответной, первобытной лавиной. Его сильные, стальные ладони мгновенно скользнули с её лопаток вниз, очерчивая талию и властно, собственнически прижимая её бёдра ближе к своему телу. От этого запредельного контакта мышцы внизу живота сжались. Этот поцелуй не был похож на нежные, исцеляющие ласки Элайджи — он был соткан из чистой темноты, адреналина и безумия. И в самом пике этого неистового шторма Гермиона, ведомая диким инстинктом новообращённого монстра, рванула воротник его куртки и с силой прильнула губами к его шее. Её клыки молниеносно вонзились в его плоть, разрывая кожу. В порыве этой отчаянной, безумной страсти она начала жадно, судорожно пить его горячую, пьянящую первородную кровь. Для вампиров обмен кровью — это высший, самый интимный и сакральный момент, обнажающий души существ до самого основания. Но когда это происходит в порыве столь неистового физического слияния, интимность акта перерастает в абсолютное ментальное растворение. Гермиона глотала его тёмную силу, и сквозь этот поток в её изломанное сознание хлынула вековая, бушующая изнанка Клауса, а сам гибрид, со стоном сжимая её бёдра, физически чувствовал, как через эту связь в его собственный разум заструилась леденящая пустота её расколотой души. Она пила его кровь, полностью выжигая из вен остатки человеческого страха и боли от ухода Элайджи. Серебряно-багровые искры её магии ядра в последний раз яростно полыхнули вокруг кровати и послушно погасли, растворяясь в этой запредельной, запретной связи двух монстров, которые только что окончательно перешагнули черту векового кодекса. Пьянящая, горячая первородная кровь Клауса, хлынувшая в её рецепторы, окончательно лишила Гермиону остатков контроля над своим разумом. Вся леденящая серость и боль от ухода Элайджи в эту секунду полностью выгорели из её вен, уступая место чистокровному, дикому вампирскому инстинкту. — Я хочу тебя, Никлаус… — сорванным, пьянящим шёпотом выдохнула она, до боли впиваясь ногтями в его крепкие мужские плечи. Клаус Майклсон больше не мог и не собирался сдерживаться. Точка невозврата была пройдена. Ментальное слияние через укус на его шее обнажило их изломанные души до самого основания, превращая это отчаяние в сокрушительную, первобытную лавину страсти. Гибрид перехватил Гермиону за талию и с силой опрокинул её спиной на мягкий шёлк простыней, мгновенно нависая сверху. Его стальные руки жестко зафиксировали её запястья над головой. Гермиона дико, неистово выгнулась под ним, её карие зрачки были полностью затоплены хищной, зловещей темнотой. Клаус безжалостно разорвал остатки её одежды, обнажая её шрамы на предплечье и ключицах, и впился в её губы глубоким, поцелуем, делясь хмельной вампирской истомой. Когда он одним мощным, резким и глубоким толчком полностью вошёл в неё, Гермиона громко, сорванно вскрикнула, до боли впиваясь ногтями в его крепкую спину. Он двигался напористо, властно и уверенно, полностью подчиняя её своей вековой первородной силе. Гермиона жадно подавалась бёдрами навстречу каждому его сильному движению, шумно, сладостно стоная ему в поцелуй и полностью растворяясь в этой запретной, греховной реальности. Он перевернул ее на живот приподнимая и заставляя прогнуться. — Говори мне, что ты моя… — хрипло требовал гибрид, приподнимая её бёдра выше и фиксируя на простынях. — Говори! — Твоя… Никлаус, только твоя, — задыхаясь от накатывающего наслаждения, вскрикивала она, полностью растворяясь в его первобытной мощи. Напряжение росло с каждой секундой пока не накрыло их. Клаус кончил в неё завершая это безумное слияние, окончательно скрепляя их тайный союз нерушимыми, тёмными узами прямо в сердце Французского квартала. Они остались лежать на кровати, тяжело и прерывисто дыша в наступившей интимной тишине спальни. На губах Гермионы всё ещё алел след его первородной крови, но теперь в её глубоком взгляде застыл пугающий, леденящий покой. Все её страшные мысли испарились в этом порочном соитии.